Марина Олеговна подошла к директорскому кабинету, приложила пальцы к дверной ручке, однако не стала с ней взаимодействовать. Сначала повернула голову ещё раз, в непонятной надежде, будто бы он, Колязин, сейчас возьмёт и начнёт извиняться за то, что сорвал урок и за испорченное настроение. Вместо этой фантазии она увидела вызывающую физиономию гимназиста, которая так и плевала в лицо: “Ну и что?” Она вздохнула и отворила дверь. Сергей немного сморщился, когда опять услышал голос своей учительницы.
— Вы свободны, Светлана Васильевна?
Откуда-то из недр директорского кабинета послышался ответ и самого директора:
— А что случилось?
Марина Олеговна дала гимназисту жест и сказала:
— Да вот. Заходи, Колязин.
Тот и зашёл, не снимая своей надменной улыбки, встал посреди небольшой комнатки и впал в некое стеснение. От странной неловкости он заложил руки друг в друга и стал ждать чего-то.
— Здравствуй, Сергей Колязин. — посмотрела из-под очков на него директриса, уже предчувствуя недоброе.
— Здрасте, — машинально ответил Сергей.
— Ничего не хочешь сказать? — пыталась воздействовать на гимназиста уставшая Марина Олеговна.
— Я думал вы будете говорить, — ехидно ответил школьник.
— Значит так, Светлана Васильевна, — решила начать преподавательница русского, — учащийся восьмого класса, Сергей Колязин, не соблюдает дисциплину и мешает проводить урок. Он заявляет, что не собирается учить программное стихотворение, потому что оно не устраивает его своим размером и содержанием.
— Верно, — вставил своё Колязин, — да.
— Так что, Сергей, срываем урок из-за стихотворения, ты же олимпиадник, не солидно тебе? — обратилась директриса к учащемуся.
— Я не срываю урок. Я протестую против несостоятельности образовательной программы.
— А знаешь, Сергей, что не тебе решать это? — укорительно говорила Светлана Васильевна, сидя за своим столом. — Твоё дело — прилежно и, по возможности, хорошо учиться. Занимать места.
— То, что не несёт в себе никакого разумного смысла, может быть проигнорировано.
— Вот как мы заговорили, Сергей. Не тебе это решать!
— А зачем, по-вашему, мне учить огроменный стих про любовь, убить на это уйму времени, чтобы уже через неделю его благополучно забыть? Это бессмыслица.
— Учение наизусть развивает память. — встряла Марина Олеговна.
— Да хватает мне памяти, но стихи я плохо учу. Вот не могу и всё. Я не понимаю, зачем это надо, а то, что я не понимаю для чего нужно, не запоминаю. Кому-то это легко — двадцать минут и готово — высший балл. А мне на это по три часа надо тратить, чтобы кое-как с заминками рассказать. Это просто несправедливо. Тем более, что я спрашивал у Марины Олеговны альтернативное задание вместо стиха, но какая жалость, я этим срываю урок.
— Есть план, по которому я должна работать, и по программе надо учить стихи, я ничего с этим сделать не могу, а ты ведёшь себя некрасиво. В конце концов можно это высказывать и не на глазах у всего класса. — устало говорила Марина Олеговна, она пыталась найти в себе силы, которые помогли бы ей стоически перенести разочарования в своём ученике.
— Что тут такого, чего нельзя заменить там на какое-нибудь сочинение, если ученик не может выучить эту туфту?
— Это обязательная отметка, я не могу заменить её на что-нибудь другое, только из-за того, что тебе этот вид работы не нравится.
— А почему заменить нельзя? — опять повторял свой вопрос учащийся.
— Программу не я составляла.
— И что, шаг в сторону тяжело сделать?
— Будешь учителем, делай тогда что хочешь на свой страх и риск. Но твоё поведение неприемлемо. — уныло и раздраженно закидывала ученика аргументами Марина Олеговна. Она была подавлена.
— Что за раболепие! Нельзя даже исключение сделать, что вам за это будет? — стоял Сергей с враждебным лицом, пытавшийся скрыть накатывающий порыв.
— Если тебе сделать поблажку, то и другим придётся, и каждый там будет высказывать своё фи. Тебе со стихом, другому с сочинением, третий и читать не будет, скажет: “Я синквейны хорошо делаю, значит давайте мне только одни синквейны.” Всех нужно оценивать по одной программе, а не по тем, что выберут себе сами ученики.
Колязин почувствовал, как в его локомотиве распалили печку с углём и вот-вот он тронется с места. Его будто бы передёрнуло, и он сказал:
— Я был о вас более высокого мнения, Марина Олеговна.
Директриса, наблюдавшая всё это, наконец-то не выдержала и встав из-за стола командным голосом стала наводить порядок.
— Ты что вообще себе позволяешь, Колязин? Ты понимаешь, как разговариваешь?
