— Квинтиус, ты невыносима, — сообщил Бранд повернувшись. — Над твоей историей в театре бы все заливались слезами, пока не увидели лично и не услышали твою речь в последнем акте.
— Сейчас уже никто не ставит по этому старинному образцу, — проворчала Мария. — Тем более из меня не получилась бы virgo, вам ли не знать.
— Точно, не получилась, — он фыркнул и поставил на стол бутылек с эликсиром. — Хотя я могу понять Клавдия и примерно представляю, что привлекло его в тебе.
— И что же? — против воли она задержала дыхание и впилась взглядом в Нидгара. Если уж сам Росций струсил поговорить с ней начистоту, она услышит причины из уст его друга.
— Не обижайся, но из таких как ты выходят восхитительные любовницы, только в жены берут совсем других женщин, — он развел руками.
— Ваше «не обижайся» в таком контексте звучит жалко, — нашла в себе силы ответить она.
— Просто я хочу, чтобы ты понимала, у вас бы ничего не получилось с Клавдием, даже если бы он не решился на эту авантюру с побегом. Поэтому не стоит так убиваться.
— Более нелепого утешения я еще не слышала, — кряхтя Мария встала, стараясь сильно не наступать на поврежденную ногу. — И я не убиваюсь!
— Хорошо, хорошо, — согласился он и добавил еще одну бутылочку к соседке. — Тут общее укрепляющее и снотворное, ты уже лучше меня знаешь, когда и как их пить, — усмехнулся медик и протянул два пузырька девушке. — И никакого эфира следующие два дня. Отлежись. Считай это моей врачебной рекомендацией.
— Хорошо, медик Бранд.
Опираясь на стену Мария осторожно доковыляла до двери и потом вышла под палящее солнце. Задумываться над словами Нидгара не хотелось, еще один апологет традиционного — место женщины на деревянной скамье, эдакий местный аналог kinder, küche, kirche. Самые дальние ряды в римском Колизее когда-то были сплошь дощатыми и предназначались для бедняков и женщин, оттуда и пошло это выражение, мол, знай свое место, женщина. От света и жары зрение затуманилось и её снова повело, поэтому вместо того, чтобы повернуть налево к своему дому, она, спустившись по ступенькам пошла правее и поняла свою ошибку только разглядев вывеску лавки Ордмера. Села передохнуть на скамью, притаившуюся за углом дома в тени. Будь она менее уставшей и истощенной, пошла в нужную сторону и не стала невольным свидетелем разговора, состоявшегося на заднем дворе лавки, обнесенным символическим невысоким забором. Голоса она узнала сразу.
— …. снова притащил, — это Галла.
— Идо тоже про неё говорит, — задумчиво проговорила Эда.
— И что? — жадное любопытство в голосе.
— Да ничего особенного. Стреляет хорошо и этих жутких тварей, что вылезают, лихо разделывает.
— И больше ничего? — с подозрением.
— Нет. А должен? Они же друзья, — бесхитростно удивилась подруга.
— Вот дождешься, она и Идо твоего уведет! — злобно.
— С чего ты это взяла?
— Как с чего? Последний год разговоры только об этой Квинтиус, — прошипела Галла. — Как она того ящера укокошила, как с ней можно его любимые армэфы обсудить, в которых я ни печенки драной не понимаю!
— Нашла о чем переживать, — хохотнула Эда и добавила спокойно. — Она тебе и мне не соперница. Они в ней не видят женщину, Гал.
— Сейчас не видят, потом увидят! — от громкого голоса проснулся ребенок и Мария услышала шиканье, а потом чмоканье приложенного к груди новорожденного. Продолжила жена Ливидуса через минуту, удостоверившись, что кроха успокоился. — Теперь её еще и вигилом назначили. Не вовремя Росций сбежал. Подождал бы с месяц и эта дрянь уехала куда подальше, а так все пошло тиккануа в глотку!
— Что ты так взъерошилась? Никто в ней ничего не увидит, — спокойно заявила Эда. — Если курицы нет, то и петух сойдет, вот и Клавдий повелся, а потом сбежал к той красотке. Где она и где Квинтиус!
— На женщину она и правда тянет только если глаза закрыть и заткнуть уши, — фыркнула Галла. — Но на сердце у меня все равно не спокойно…
Далее разговор перешел на особенности кормления грудью и Мария осторожно поднявшись, медленно побрела домой. Тот встретил её тишиной и запустением. За прошедшие годы она иногда спрашивала себя, смогла бы устроиться в жизни та девочка, в теле которой она оказалась, если действительно очнулась? Без знаний о себе и мире, без родителей и с предательством единственного близкого ей человека — Клеарха. Нет. Не смогла бы. У неё самой были периоды отчаяния и меланхолии, которые преодолевались только благодаря воспоминаниям из прошлой жизни, о маме и её морщинистых руках, о брате и племянниках. Интересно, как бы отреагировала та девочка, услышь она разговор Эды и Галлы? Расстроилась, наверное. Мария же испытала облегчение, что не ошиблась в оценке жены Гая, даже где-то понимала её, с этой глупой ревностью и желанием защищать свое всеми силами.
