– Я сейчас, – она поднялась и быстро вышла из зала. Илья с Андреем удивленно переглянулись.
Заперевшись в ванной, выкрутила кран воды на полную и под монотонное журчание опустилась на корточки. Слезы съезжали по щекам вместе с тушью, оставляя черные дорожки. Закрыв лицо руками, она рыдала, вздрагивая телом от частых всхлипов.
Треск рвущихся губ по-прежнему тихо звенел в ушах.
10
Остаток вечер она была молчалива, изредка бросая фразы. Говоря без улыбок и интереса. Голод сменился отвращением к еде. Боясь, что ее вырвет, Вера смогла выпить стакан воды, сославшись на головную боль. Чудовищный образ искаженного лица кружился в сознании. Все, что ей хотелось – уснуть.
Болтал в основном Илья: взахлеб рассказывал истории из детства, об учебе в институте, о забавных случаях из врачебной практики.
Никита бродил по дому с металлоискателем, старательно обследуя пол и стены, при каждом подозрительном писке дергая Илью просьбой глянуть.
Ровно в десять вечера, оставив посуду в раковине, Вера ушла спать, забрав с собой Никиту. Обняв сына, она уснула рядом. Ей приснился тот самый день, когда над ровной бровью Вики появился шрам.
11
– Надеюсь, это не из-за меня? – произнес Фикус.
– Не знаю. Может, правда голова разболелась, – пожал плечами Андрей, прикуривая сигарету.
– Как она вообще?
– Нормально. – Андрей отпил коньяка из круглого стакана. Кубики льда ударились о стекло.
Вдалеке ухнул филин. Было прохладно. Ветер чуть волновал листья сирени у веранды.
– Завтра я уезжаю, – произнес Илья.
Сердцов от удивления чуть не выронил сигарету.
– Звонил отец Тери.
– Неужели. С чего вдруг?
– Предложил мне помощь в лечении.
– Он не пришел на похороны собственной дочери и внука. Послал вас двоих, когда родился Ваня. И теперь предложил помощь?
Андрей покраснел, злость и отвращение смешались с алкоголем.
– Я знаю, что он козел. Но дело не в нем.
Илья изучал темноту за линией света. Затем резко перевел взгляд на Андрея. Губы его дрожали, глаза стали водянистыми.
– Я больше так не могу. Еще немного, и сдохну.
Он запнулся, глубоко вдыхая. Сердцов молча сел напротив.
– Смотри! – он сгреб рукав на левой руке, закатывая его по локоть. Все запястье было перемотано бинтом. Несколько красно-желтых пятен засохли на белой сетке.
– Ты совсем больной, – Андрей привстал, не глядя выбросив окурок во двор. – Мы с Верой уже вытаскивали тебя из петли. Натурально. Вдвоем, она с одной стороны, я с другой поднимали твою задницу пока ты дергался и хрипел, – он ударил кулаком по столу. – Год я бежал по первому твоему зову. Бросая дела и семью. Дошло до того, что я сам чуть не спился. А она, – Сердцов указал в сторону, – терпела мои похмелья и ни разу не закатила скандал. Теперь ты приперся сюда и показываешь мне результат.
В нем говорила обида. Все это время они с Верой старались поддержать друга, зная его одиночество.
Он схватил Илью за другую руку и рванул рукав вверх. Бледные линии сухожилий короткими буграми пересекали два тонких шрама.
– Ты же врач, – Андрей смотрел на сросшуюся кожу с отвращением. – Резать надо вдоль, а не поперек. Чтоб наверняка.
Он отпустил ладонь и залпом проглотил остатки коньяка.
– Только попробуй сейчас снова начать:
– Это я убил их, это моя вина, – громко промямлил Андрей, коверкая голос Ильи.
– Эти времена прошли, – хрипло ответил Фикус. – Дело не в этом. Я люблю вас троих. Просто… – он замялся. Дрожащей рукой достал сигарету и прикурил.
– Пойми, когда они погибли, я потерял всякий смысл жить. Но где-то очень глубоко, в самом мерзком и грязном углу сознания, возникло ощущение свободы. Это чувство разрывало меня на части. Я возненавидел себя. Хотел умереть. Потом оно ушло, растворилось на дне бутылки, и я встретил нового врага – зависимость от этого пойла.
Фикус сделал глоток и поморщившись, продолжил:
– Я пил ради процесса. Мне нравилось бухать до остервенения, ни о чем не думая. Просто глотать и глотать, пока не начнешь жалеть себя, ползать по комнате, ныть и орать, биться в истерике до полной отключки.
– Мне нравилось, залившись, пускать слюни и вспоминать Тери, ее глаза и руки, лицо Вани. Я раскладывал их фотографии, ложился рядом и дрожал, как щенок под дождем, продолжая исправно вливать очередную порцию себе в глотку. Но я оплакивал не их, а себя!
Он глубоко вдохнул – затягиваясь.
Красные угольки шустро съедали папиросную бумагу, напоминая рой крохотной саранчи.
– Почувствовав свободу, я захотел себя уничтожить. Благодаря вам этого не случилось. Все что было после – лишь жалкие попытки. Я знал, что не смогу, и останавливался в самый нужный момент. Теперь единственное, что может убить меня – это алкоголь. Но я не хочу подыхать, захлебнувшись содержимым собственного желудка. Я хочу уехать, и дело здесь не в отце Тери. Не хочу больше плакаться тебе в плечо, Андрей. Не хочу быть червем, поедающим собственное дерьмо. Я сыт им по горло.
– Тебе надо лечиться.
– Знаю, но в нашем с Тери доме, в этом городе, я не смогу. Больше туда не вернусь.
