– Простите, но вы должны понять, что администрация нашей компании целиком и полностью японская, а дух конкуренции составляет важнейшую часть японского менталитета. Это национальная черта – продукт этнологических, климатических и исторических условий, и от нее нелегко избавиться.
В качестве политического консультанта Бейерса бывший старший цензор Шу тщательно подобрал вопросы, которые следует задать Мацудаире, и как следует натаскал интервьюера. Благодаря утечке информации из службы безопасности Мацудаиры он был знаком с его ответами еще до выхода в эфир. Как Шу потом неоднократно подчеркивал, предварительная подготовка к интервью имела целью внушить Мацудаире обманчивое ощущение уверенности.
– Некоторые полагают, что подобная чрезмерная конкуренция может обернуться злом, – «сочувственно» заметила журналистка.
– Такие люди ошибаются. Это не столько вопрос добра или зла, сколько проблема национального характера, – выпалил Мацудаира, не зная, что камеры фиксируют капли пота, выступавшие на его лице, и вены, вздувавшиеся на шее, каждый раз, когда он лгал.
Журналистка отлично справилась с предназначенной ей ролью, как в определенном смысле и Мацудаира. Судя по валу звонков шокированных телезрителей, обрушившихся на студию, Мацудаира не смог бы больше навредить своей задаче, даже если бы нарочно постарался это сделать.
Адмирал Хории от души хохотал, случайно поймав вторую половину передачи.
– «ЮСС», очевидно, долго разыскивала подходящего представителя для этой планеты, – заметил он, вытирая слезы.
В последний раз Антон Верещагин обращался ко всему составу своего батальона на корабле за день до приземления на Зейд-Африке. Сейчас он снова говорил с ними, как всегда спокойным голосом, сидя на ящике с боеприпасами.
– Как уже известно многим из вас, адмирал Хории планирует, хотя и без особой охоты, подчинить Зейд-Африку «ЮСС», распустить этот батальон и уволить всех офицеров, которым нет места в теперешней имперской системе.
Верещагин выглядел смущенным и тщательно подбирал слова.
– Существует старая казахская легенда о манкуртах – рабах, которых специально лишали памяти при помощи пыток, чтобы они не могли вспомнить свое прошлое. Люди, не знающие истории, лишенные своего прошлого, не в состоянии соображать.
Благодаря временному сдвигу мы вышли из прошлого и своими глазами видели, как искажалась история.
Даже зейд-африканцы – африканеры и ковбои, – которых теперь было немало в рядах солдат, молча кивнули. Прежние курсы истории Зейд-Африки представляли собой тонкую паутину лжи. В качестве учительницы Ханна Брувер наняла некоторых своих бывших коллег для составления новых учебников и поручила старшему сержанту службы связи Тимо Хярконнену спрограммировать опросы, позволяющие идентифицировать учащихся, чтобы таким образом избавиться от преподавателей, продолжающих вдалбливать в головы ребят явную ложь.
– До катастрофы Россия была многонациональной империей, и русские ковали цепи для себя, удерживая и другие народы. Россия никогда не желала никого отпустить и только когда на нее обрушились ракеты и чума, поняла, что сама посеяла семена холокоста, но было уже слишком поздно. Цена катастрофы была ужасающей. Из ее пепла Япония смогла выстроить имперскую систему для всего человечества, но японцы также начали ковать цепи для других народов и, следовательно, для самих себя.
Верещагин говорил почти целый час и добавил в заключение:
– Для многих из вас – тех, кто родился здесь и кто прибыл сюда позднее, – эта планета – родной дом. Остальным тоже некуда идти. Еще совсем недавно Эсдраэлон ожидало блестящее будущее, но теперь он разорен и вовсе не имеет будущего. Я не намерен позволить, чтобы Зейд-Африку постигла та же участь.
Верещагин сделал паузу, и Санмартин услышал, как он барабанит по ноге своей трубкой.
– Если не случится чуда, большинство из нас не переживет грядущих событий, но я считаю, что мы в любом случае должны предпринять попытку. В конце концов, можно раскрошить киноварь, не лишая ее цвета, и сжечь душистую траву, оставив в неприкосновенности аромат. Прежде всего я никого не принуждаю. Те, кто не желают принимать в этом участие, могут уйти, получив мое благословение.
Он замолчал, скрестив руки на груди.
Рауль Санмартин изучал лица стоящих вокруг людей.
– Что не так, Дьякон? – спросил он Роя де Канцова.
Хотя батальон Верещагин был уникальным в том смысле, что здесь не одобряли сквернословия, как водится, не обошлось без исключения в лице Роя де Канцова по прозвищу Грязный Дэ-Ка, который с двенадцати лет был не в состоянии произнести ни одной фразы без непристойной брани.
– Это отмороженная планета, – начал он. – Сначала мы стреляли в отмороженных ковбоев, потому что те стреляли в имперцев и буров, потом мы стреляли в отмороженных буров, так как те стреляли в имперцев и ковбоев, а теперь мы собираемся стрелять в отмороженных имперцев. От всего этого голова идет кругом.
– Хочешь отсидеться в стороне, Дэ-Ка? – не без удивления осведомился Санмартин.
