— Твидж всего девять лет. К тому времени, когда ей понадобится шунт, Пердита и думать забудет об увлечениях молодости. — «То есть я на это надеюсь», — добавила я про себя. Татуировка украшала Пердиту уже полтора года, и не похоже, чтобы очень ей надоела. — И кроме того, у Твидж больше здравого смысла.
— Это верно. Ох, мама, ну как Пердита могла так поступить? Разве ты не объяснила ей, как это ужасно?
— Объяснила, — ответила я. — Ужасно, старомодно, негигиенично и болезненно. И все это не произвело на нее ни малейшего впечатления. Она заявила, что, по ее мнению, это будет ужасно весело.
Байш показал на часы и одними губами произнес:
— Пора отправляться в суд.
— Весело! — воскликнула Виола. — И ведь она видела, чего мне стоило пережить то время. Честное слово, мам, иногда мне кажется, что у нее вообще нет мозгов. А ты не можешь добиться, чтобы её признали недееспособной, засадили за решетку или еще куда?
— Нет, — ответила я, тщетно пытаясь застегнуть мантию одной рукой. — Виола, мне нужно идти. Я опаздываю в суд. Боюсь, мы не можем сделать ничего, чтобы остановить ее. Она разумный взрослый человек.
— Разумный! — фыркнула Виола. — Она совсем чокнулась с этими своими бровями. У нее лазерная татуировка на руке — «Последний Стояк Кастера»!
Я протянула трубку Байшу:
— Скажи Виоле, что я поговорю с ней завтра. — Я наконец справилась с застежкой. — А потом позвони в Багдад и узнай, долго ли там будут отключены телефоны. А если будут еще универсальные звонки, убедись, что они местные, прежде чем снимать трубку.
И я отправилась в зал заседаний.
Байш не смог дозвониться до Багдада, что я сочла добрым знаком. О моей свекрови не было ни слуху ни духу. В полдень позвонила мамуля и поинтересовалась, можно ли на законном основании сделать лоботомию.
Она позвонила снова на следующий день. Я как раз читала лекцию об Определении Независимой Личности, рассказывая студентам о неотъемлемом праве любого гражданина свободного общества делать из себя законченного болвана.
— По-моему, это твоя мать, — прошептал Байш, протягивая трубку. — Она опять пользуется универсальным номером, хотя звонит по местному. Я проверил.
— Привет, мам, — сказала я.
— Мы все устроили, — сообщила мамуля. — Мы пообедаем с Пердитой в «Мак-Грегорсе». Это на углу Двенадцатой улицы и Лоримера.
— У меня лекция в разгаре.
— Знаю. Я тебя надолго не оторву. Я просто хотела сказать тебе, чтобы ты не беспокоилась. Я обо всем позабочусь.
Мне не понравилось то, как это прозвучало.
— Что ты затеяла?
— Пригласила Пердиту пообедать с нами. Я же тебе сказала. В «Мак-Грегорсе».
— А кто это «мы», мама?
— Просто наша семья, — невинно ответила мамуля. — Ты и Виола.
Ну, по крайней мере она не притащит с собой депрограмматора. Пока.
— Что ты задумала, мама?
— И Пердита спросила то же самое. А что, бабушке нельзя пригласить внучку пообедать? Приходи туда в половине первого.
— У нас с Байшем запланирована встреча в суде в три.
— О, тогда нам хватит времени. Кстати, захвати Байша. Он будет представлять мужскую точку зрения.
Она повесила трубку.
— Придется тебе обедать со мной, Байш, — сказала я. — Прости.
— А что? На этом обеде произойдет какой-нибудь скандал?
— Понятия не имею.
На пути к «Мак-Грегорсу» Байш выложил мне все, что ему удалось узнать о циклистках.
— Это не культ. У них нет религиозной привязки. Кажется, впервые они заявили о себе еще до Освобождения, — тараторил мой заместитель, сверяясь со своими записями — Хотя есть кое-какие связи с движением за свободу выбора, Висконсинским университетом и Музеем современного искусства.
— Что?
— Они называют своих предводительниц наставницами. Похоже, их философия представляет собой смесь радикального феминизма с лозунгами защитников окружающей среды восьмидесятых годов. Они вегетарианки и не склонны к юмору.
— Ни шутов, ни шунтов, — подытожила я. Мы остановились у «Мак-Грегорса» и выбрались из автомобиля.
— А в использовании каких-нибудь средств для управления сознанием они замечены не были? — с надеждой спросила я.
— Нет. Зато полным-полно исков против отдельных членов, и все они выиграли.
— По Определению Независимой Личности.
— Ага. А также одно уголовное дело, возбужденное некой участницей этого движения, члены семьи которой пытались ее депрограммировать. Депрограмматора приговорили к двадцати годам, а родственничков — к двенадцати.
— Не забудь упомянуть об этом при мамуле, — сказала я, открывая дверь заведения.
Это был один из тех ресторанчиков, где вьюнок обвивает столик метрдотеля, а в зале повсюду разбросаны островки растительности.
— Его предложила Пердита, — объяснила мамуля, провожая нас с Байшем мимо зарослей к нашему столику. — Она сказала, что большинство циклисток — вегетарианки.
— А она пришла? — спросила я, огибая оплетенную огурцами стойку.
— Пока нет.
Мамуля указала на беседку из роз:
— Вон наш столик.
«Наш столик» оказался плетенным из прутьев сооружением, укрывшимся под шелковичным деревом. Виола и Твидж восседали в дальнем углу под увитой фасолью шпалерой, рассматривая меню.
— А ты что здесь делаешь, Твидж? — спросила я. — Почему ты не в школе?
