Володя специально подчеркнул, что очень скоро придут наши войска и нужно торопиться совершить подвиг. Банник и Орлов поклялись делать все зависящее от них. Командир понимал этих молодых парней, не являвшихся социальными врагами, а попавших в полицию по принуждению. Ведь оба мечтали как можно скорее вырваться из нее, уйти к партизанам. Банник поначалу считал, что стоит прийти к ним с оружием — и партизаны полицейскую службу ему простят. Но наслушался разговоров старших полицаев, и его охватил страх. Поверят ли ему партизаны? Как убедить их, что он не изменник, а честный советский парень? Все эти страхи чуть-чуть рассеяла встреча со стариком из Марковщины: тот сказал, что вначале нужно установить связь с партизанами, выполнить какое-нибудь их задание, а уж потом можно будет перейти в отряд.
К счастью, так и получилось: связь есть. И теперь Банник, а с ним и Орлов искренне хотят помочь партизанам, чтобы до прихода наших войск на их счету была хотя бы единственная боевая заслуга перед Родиной.0
— Приходите к мосту послезавтра в двенадцать или в час ночи,— сказал командиру Банник.
— Мы приедем.
— Ну, приезжайте. Только не сразу на мост, а то часовой немец услышит шум телеги и насторожится.
— Учтем. Так что прощаемся до послезавтрашней ночи.
— Будем ждать.
Полицейские пошли на полевую дорогу, а партизаны направились в Дубовую Гряду.
Шли они по задумчивому осеннему лесу и рассуждали о том, что могло случиться с фашистским самолетом, совершившим вынужденную посадку. Одни утверждали, что отказал мотор, другие считали, что немцы возвращались на базу после воздушного боя, в котором одна из машин была подбита. Ведь наши бомбардировщики совершают налеты на вражеские объекты не только ночью, но и днем. Обычно их прикрывают истребители, об этом недавно сообщалось и в бригадной газете. И Володя тоже склонялся к мысли, что фашистского стервятника подбели советские «ястребки».
В Дубовую Гряду группа пришла в обеденное время, когда на улице не было ни души. Остановились возле дома Бойкача и посоветовались, кто куда пойдет. Прежде об этом и речи не было: в деревне у каждого были родные и близкие. Но с тех пор группа более чем наполовину обновилась: четверо парней из Дубовой Гряды погибли. И Зина уже не партизанка.
Володя открыл калитку и вошел во двор. Услышав голос хозяина, стоявшая под поветью кобыла заржала. Шагнув в избу, Бойкач спросил:
— Мама, ты не забыла напоить кобылу?
— Что ты, недавно сама ведро воды отнесла,— держа в руке ложку, ответила мать.— Как раз к обеду подоспел. Садись, сынок.
— Теща еще жива,— пошутил Володя, поставив в угол автомат.
— Тещи будут, был бы сам жив,—улыбнулась Мария.
Володя поцеловал младшего брата, сидевшего за столом рядом с сестренкой, и ответил, что ничего страшного нет, растет смена. Но мать не любила такие разговоры. Она надеялась получить письмо с фронта от мужа и хотела, чтобы и сын был жив. Да и какая мать не хочет этого...
— Говорят, что изменника, предавшего пленных в Слободе, кто-то убил. И будто этот предатель был мужем Зины,— вполголоса сказала сыну Мария.
— Вот уж верно, что земля слухами полнится. Откуда это стало известно?
— Приходили партизаны, они и рассказали.
Володя подумал, не сходить ли к Зине,— слухи, наверное, дошли и до нее. Интересно, как она реагирует на них. Встав из-за стола, хлопец прошел в соседнюю комнату, посмотрелся в зеркало.
— Мама, а где дедушка?
— Отправился дубовые сучья собирать, у нас дров мало. Ты куда это?
— Пройдусь по деревне...
Но по его тону мать догадалась, куда направляется сын, и спросила:
— Если хлопцы поинтересуются, где ты, что им ответить?
— Скажи, что скоро вернусь.
Не без волнения вошел Бойкач в дом Зины. В первой комнате никого не было, и он постучал в дверь второй.
— Войдите,— послышался голос.
Сидя на кровати, Зина что-то шила. Увидев Володю, она быстро воткнула иголку в материю и спрятала ее под подушку.
— Ты?!
Володя поставил автомат возле двери, подошел к стулу и сел. С минуту оба молчали, наконец хлопец спросил:
— Что ты шьешь?
Зина глубоко вздохнула, опустила голову: не признаваться же, что шьет распашонку. По ее виду Володя понял, что случайный этот вопрос явился зацепкой не для обычного, а для серьезного разговора. Но с чего начать этот разговор, не знал.
— Зачем ты пришел? — не выдержала затянувшегося молчания Зина.
— Не понимаю тебя.
— Не нужно было заходить ко мне.
— Почему? Ты же была нашей партизанкой, моим другом.
— Все это было, но как во сне. Я тебя как-то видела с Валей и с тех пор не хочу выходить на улицу.
— А раньше выходила, считая, что меня убили?
— Да, было легче.
— Никогда не думал, что у тебя такой характер.
— Так почему я сама себя убила, а ты живешь?
— Ты тоже живешь. И даже, оказывается, была рада моей смерти.
