Самая малая – весяне, взятые в плен в Ладоге и во время движения к морю. Самая большая – семьи и родня убитых свеев. А также те свеи, что достались нам в качестве живых трофеев. И, наконец, четвертая – аккредитованные при крепости местные жители-кирьялы. Со всем этим разношерстным сообществом следовало разобраться. Но позже. Когда с хлопотами «новоселья» будет покончено.
Впрочем, по одному из «трофеев» следовало принять решение немедленно.
Убившую Фрута женщину привезли на остров вместе с Зарей, отцом Бернаром и уже передвигающимися самостоятельно ранеными.
Новый староста выполнил мое требование – выделил преступнице одежду. Однако выглядела эта, с позволения сказать, рубаха похуже, чем собачья подстилка. И сама убивица – не лучше. Почти голая и грязная настолько, что синяков и ссадин почти не видно. Во что превратились ее когда-то светлые волосы, и говорить не стоит.
И она все время тряслась. Может, от холода, но скорее – от страха.
Трудно поверить, что ей хватило мужества прийти на помощь своему свейскому любовнику-хозяину. А еще труднее представить, что это она зарубила топором варяга.
Да, Фрут не бог весть каким воином был, но все-таки – воином. А эта – даже не из свободных. Рабыня, которую свей купил где-то и привез сюда.
– Что скажешь, брат?
Медвежонок поскреб заросшую волосом щеку, пожал плечами:
– Не вижу здесь вины, – пробасил он.
– Но она убила Фрута! – срывающимся голосом воскликнул Куци, который дружил с убитым. – Она должна умереть!
Фига себе! Мелкий прыщ посмел возразить Медвежонку. Я даже испугался…
Но Свартхёвди дерзость варяжонка не принял близко к сердцу. Глянул как на мышонка, который вдруг запищал человеческим голосом, но даже снизошел до того, чтобы ответить:
– Если собака защищает хозяина, она достойна похвалы, а не плетки. А дренг, который позволил собаке себя укусить, не достоин называться дренгом. Его убила рабыня. Топором. Такое бывает, – Свартхёвди глянул на меня и подмигнул. – Будь этот Фрут настоящим воином, я бы немедленно дал ей свободу, верно, брат?
Я усмехнулся:
– Да, в свое время я так и сделал.
Это славно, что подобную мысль озвучил не я, а Медвежонок. Вот уж кого нельзя упрекнуть в чрезмерном сострадании.
– Однако этого дренга воином назвать никак нельзя, – продолжал Свартхёвди. – Я говорил с рабыней. (Надо же! Когда он успел?) Этот никудышный спал, когда женщина вошла в дом, где были пленные. Она открыла дверь, вошла, а он даже не проснулся!
– Ну и что? – не сдавался Куци. – Потому она его и убила, что он спал. Если бы…
Ладошка у Стюрмира потверже, чем доска. Бац – и Куци уже сидит на земле. Молча.
– Когда старшие говорят, младшие внимают, – назидательно произнес Стюрмир. – Уяснил?
Куци глянул на здоровенного дана снизу и быстро-быстро закивал.
– Даже ничтожный раб, которому поручили стеречь свинарник, знает, что свиньи могут подрыть стену и сбежать. Даже трэль знает, что в свинарник может забраться вор. Дренг, убитый рабыней! Такому свиней нельзя доверить, не то что пленных воинов. Не будь удар этой тир смертелен, я бы сам его убил. Из-за его глупости и беспечности погибли двое наших хирдманов. А могло бы выйти и похуже, если бы Заря, – доброжелательная улыбка моей подруге, – не умела так ловко метать стрелы.
Свартхёвди замолк, огляделся: достаточно ли внимательно его слушают? Прониклись ли важностью момента?
Все прониклись и внимали. Все, включая меня.
Свартхёвди удовлетворенно кивнул, приосанился:
– Вот мое слово: негоже судить рабыню за верность. И я не буду.
Он еще раз оглядел значимую часть зрителей. То бишь наших хирдманов. Нет ли возражений?
Возражений не было. Речь сына Сваре Медведя звучала достаточно убедительно. Усомниться в оглашенном вердикте – значит, усомниться в авторитете Свартхёвди. А мой брат – он был тем человеком, в чьем авторитете сомневаться весьма рискованно.
Медвежонок кивнул еще раз и произнес уже без всякого пафоса:
– Так что нам действительно надо решить, так это кому эта девка достанется.
– Ярл! Я хочу ее!
Гуннар Гагара.
Моим первым порывом было немедленное «нет!».
Как бы ни провинилась убивица, но отдать ее норегу – это слишком. Я ему даже наглеца Ньёрда Фритхофсона не захотел отдать, а тут – женщина.
Однако я сумел сдержаться. Вспомнил кое-что. Я должен Гагаре. Я обещал ему награду. Он ее потребовал. И я – должен.
Вспомнилось, как несколько лет назад Хальфдан Рагнарсон тоже обещал мне кое-что. Девку на выбор. И я выбрал. И Хальфдан отдал мне ее. Рискуя поссориться с одним из своих лучших и верных людей, Торгильсом-хёвдингом. Потому что слово вождя – дороже золота.
Цена же моего слова – верность тех, кто идет за мной.
Как бы мне ни было жаль несчастную, но я не могу сказать «нет».
– Бери! – разрешил я.
Гуннар подошел к женщине:
– Говоришь по-нашему? – спросил он.
– Да… – чуть слышно пробормотала рабыня.
– Тогда иди за мной.
Повернулся и пошел прочь, даже не усомнившись, что бедняжка последует за ним.
И она встала и пошла.
Все. Ее история закончена.
Так я подумал тогда. Однако ошибся.
