– Если мне должны серебро, я предпочитаю его не ждать, – сказал Улаф, и все с ним согласились.
Впрочем, все внимательно вглядывались в темную воду, особенно Альви, который наверняка не видел столько серебра, не говоря уже о том, чтобы швырять его в болото. И Сигурду пришла на ум мысль, что парень вполне может набраться храбрости, чтобы вернуться сюда после и прыгнуть за ним в воду.
– И что теперь? – спросил Солмунд, который хлопнул в ладони перед лицом и растер раздавленное насекомое о штаны.
– Я знаю Асгота достаточно долго, чтобы поставить мою бороду на то, что он притащил нас сюда, рискуя сгноить наши яйца, вовсе не за тем, чтобы умилостивить какого-то духа, – сказал Улаф. – Во-первых, такое количество серебра означает, что мы останемся тут на ночь, – продолжал он, – а это, если вы спросите меня, настолько отвратительно, что даже не называется плохой идеей.
Ни Сигурд, ни Асгот не стали ничего отрицать.
– Мы останемся здесь на ночь? – широко раскрыв глаза, переспросил Локер.
– Да, и за такое количество серебра дух болота должен дать нам мясо, мед и женщин, – заявил Улаф и, повернувшись к Асготу и Сигурду, засунул конец своего копья в болото. – Раз вы двое затащили нас сюда, где даже помыслить нельзя о еде, эле и удобствах, чтобы мы не сомневались, что наверняка погрузимся по самые шеи в трясину, если попытаемся вернуться одни, почему бы вам не облегчить нам жизнь? Бедняга Солмунд никогда не бывал так далеко от моря. – Он приложил ладонь к уху. – Слышите, Ран рыдает от тоски по старому псу.
– Когда я найду то, что ищу, Улаф, ты узнаешь, зачем мы сюда пришли, – ответил Асгот.
– Нам следовало оставить тебя прикованным к камню Горма, – прорычал тот.
Годи кисло ухмыльнулся.
– Неужели ты и вправду веришь, что мне было суждено утонуть в кромешной темноте и стать жертвой конунга со змеиным языком? – «Хорошее имя для конунга Горма», – подумал Сигурд.
– Так и произошло бы, если б мы тебя не спасли, – заметил Улаф.
– Видишь ли, Улаф, у богов и для тебя есть предназначение, – заявил годи.
Силач что-то пробормотал в ответ, а годи повернулся к ним спиной и побрел вперед. Наверное, никто из них не хотел возвращаться в одиночку или не собирался в этом признаваться, или они слишком крепко сидели на крючке не известных им идей Асгота и Сигурда, но все последовали за годи, с трудом вытаскивая ноги из хлюпающей жижи, потея от усилий и отчаянно страдая от укусов насекомых, которых даже не видели.
А потом, когда прошло время, которое потребовалось бы восьмерым мужчинам, чтобы снять груз с «Олененка», Асгот нашел то, что искал. Сначала им показалось, что это темная тень, висящая в тумане, но по мере того, как они подходили ближе, Сигурд начал чувствовать, как его наполняет ужас, такой всепоглощающий, что еще прежде, чем он понял,
– Не Иггдрасиль, конечно, – сказал Асгот, – но его корни наверняка уходят очень глубоко под землю, чтобы найти чистую воду в этом зловонном месте.
Они остановились перед ольхой, живой, хотя и с искривленным стволом, стоявшей в одиночестве на торфяном холме, над осокой и тростником, болотным триостренником и вонючей водой. Когда Сигурд увидел ее, по его спине пробежали мурашки, подобно крысе, выбирающейся из грязи.
– Мы прошли весь этот путь ради дерева? – удивился Свейн.
– Скакун Игга, – пробормотал Асгот. – Конь Одина.
– С моего места и не скажешь, – возразил Улаф. – Обычное кривое дерево, к тому же старое, посреди вонючего болота. – Он посмотрел на Солмунда. – Хотя эта трясина гораздо богаче меня, – добавил он.
Асгот взглянул на Сигурда. Тот, сделав глубокий вдох, вонзил копье в хлюпающую землю и посмотрел на своих товарищей.
– Давай побыстрее, парень, тут нельзя слишком долго стоять неподвижно, – сказал Солмунд.
Его слова дружно поддержали все остальные – они уже начали погружаться в жижу и нервно выдергивали из нее ноги, опасаясь, что болото намерено забрать их ради серебряных колец на пальцах и в бородах, скрамасаксов и ножей на поясах, и железных или серебряных амулетов на шеях.
– Все вы видели, что боги оставили мою семью, – проговорил Сигурд, и кое-кто из его товарищей отвернулся, чтобы не встречаться с ним глазами. – Это никакой не секрет. Моего отца, которому благоволили асы, предал конунг-клятвопреступник. Братья погибли в сражении. Мать, всегда уважавшую Фрейю Дарительницу, благосклонно к ней относившуюся, убили возле ее собственного очага. – Каждое слово застревало у него в горле и душило, но он должен был их произнести. – Мою сестру Руну увезли из родного дома, и она стала пленницей червя по имени Рандвер.
Все смотрели в жидкую грязь или на свои сапоги, куда угодно, только не на него, и сначала Сигурд решил, что им стыдно из-за того, что боги отвернулись от его семьи. Но довольно скоро он понял, что ошибся, и уже не сомневался: их стыд направлен на самих себя, на то, что они допустили, чтобы все это случилось, не защитили своего ярла и соплеменников.
