— Теперь нет. Анита не хочет, и я ее понимаю. Достаточно вспомнить, что в детстве он в наказание запирал ее в ванной и гасил свет.
— Фу, — непроизвольно вырвалось у Рённеса.
— У меня не было права голоса. Такие отцы всегда все знают лучше всех. Подозреваю, что он лупил ее.
«Подвергались ли вы когда-нибудь физическому насилию с его стороны?» — хотел он спросить, но передумал, вспомнив ее слова о манере полицейских выражаться. Поэтому непринужденно поинтересовался:
— Вас он тоже бил?
— Нет, никогда. Меня он изводил изощренными словесными методами.
«Ты тоже в словесном всеоружии, — подумал Рённес. Интересно, они с Мартенсом равно искушены в обращении с языком?»
— Возможно, он просто вымещал на Аните свои детские обиды. Хотя я сомневаюсь. Он никогда ни на что такое не жаловался. Родители, правда, были глубоко верующими, но… Представляете, когда мы расписывались, они на свадьбу не хотели идти, потому что мы не в церкви венчались! Представляете! — Кари Ларсен затушила сигарету, и лицо ее приняло жесткое выражение. Которое ей совершенно не шло.
— Вы по-прежнему считаете, что ваш бывший муж не мог покончить жизнь самоубийством?
— В этом я убеждена абсолютно. Если только он не изменился до неузнаваемости.
Рённес убрал письмо обратно в папку и вытащил брошюру о Польше.
— Мне хотелось бы показать вам еще кое-что. Вам знакомо это издание?
Она взяла книжицу и с интересом пробежала глазами жалостное воззвание. Потом решительно покачала головой.
— Вам эта подпись ничего не напоминает?
— Герхард Мольтке… Нет.
— Я имел в виду другое. Не кажется ли вам что-то в этой подписи знакомым?
Удивленно вскинув на него глаза, она снова углубилась в изучение брошюры. Потом опять прищурилась.
— Это «М», — сказала она тихо. — Оно похоже… Что все это значит?
— Директор типографии Грегерсен утверждает, что Мартенс владел норвежским в совершенстве. Это правда?
— Да. Он очень много читал. Даже написал пару сносных рассказов. Но…
— Вы думаете, этот текст мог быть написан им?
На секунду было размякнув, она вдруг осерчала:
— Чего вы от меня хотите? Какое отношение это имеет к бегству Мортена?
Когда старший инспектор Рённес объяснил ей связь двух событий, Кари побледнела. Она сцепила пальцы как записной атеист, отказывающийся скрестить руки.
— Это невозможно! — крикнула она.
Он прижал указательный палец к губам и произнес как мог спокойно:
— Сожалею, что приходится говорить вам это, но если вы правы и ваш бывший муж жив, то, очевидно, он ударился в бега.
— Зачем?
— От страха, что мы на него вышли.
— Нет… нет.
— Вы не знаете, где он мог бы скрываться?
Она молча покачала головой. У Кари Ларсен, только что не жалевшей для мужа обидных слов, был такой вид, будто она еле сдерживает слезы и ей хочется взять назад все обвинения.
— Если вы что-то вспомните, сообщите нам. Мы будем информировать вас о ходе расследования, — пообещал Рённес, прежде чем допить кофе и распрощаться.
Десять минут спустя он снова стоял на набережной в Браттера. Здесь уже собрался народ. Любопытствующие зеваки дрогли на ветру и вглядывались в воду. Френген доложил, что труп не обнаружен, а водолазы, время от времени выныривавшие на поверхность, добавили, что его могло снести течением. Но прямо у парапета нашлись ключи от «Лады». Рённес наказал инспектору Андерсену не откровенничать с журналистами, если вдруг появятся. И вместе с Френгеном отправился в управление, где по всей форме получил у дежурного разрешение на обыск в квартире Мартенса. Потом они вернулись на Свердрюпсвейен. И провели здесь два часа, обследуя жилище Мортена.
Около двух уставший старший инспектор Рённес вошел в столовую управления, неся свой сверток с завтраком. Народу было мало, в том числе Юахим Шредер из контрразведки. Рённес завидовал его службе: не надо ни выуживать трупы, ни ковыряться в чужом белье, ни беседовать по душам с разведенками. Само собой, Рённес не подозревал, что его собственная служба вызывает у коллеги зависть, хотя совсем по другой причине.
— Что, у тотализатора антракт?
— Сегодня только вторник, — улыбнулся Рённес. — Но ничего, я тоже жду антракта. С пятницы меня можно искать дома в Колстаде, у телевизора. И к телефону подходить не буду!
— Лыжный чемпионат компенсирует напряжение, которого так не хватает в твоей скучной работе?
— Именно. Знаешь, а мы вычислили того афериста, который пожертвования собирал — помнишь, я говорил.
— Отлично. Я хотел бы получить свои деньги назад.
— Придется немного подождать. Парень испарился… вместе с денежками. Инсценировал самоубийство — мол, утопился вчера вечером. Мы сейчас ищем в Браттера, для очистки совести. Как думаешь, куда мог деться этот нахал?
— Уехал за границу, — предположил Иохим Шредер.
— Нет. В квартире мы нашли его паспорт. Но ты себе не представляешь, какой это проходимец. Ты помнишь, в той брошюре была пара фотографий голодающих поляков?
— Нет, к сожалению. Это так давно было.
