Не успели мы зайти в бункер, как нас окружила целая толпа народа. Нас обкрутили, обвертели, от дружеских хлопков, уже ныла спина, передавали от группы к группе и только ленивый не спросил, как… Это «как», лично меня, уже реально закакало. Все просто требовали рассказа. Дело в том, что с восточной стороны периметра выжили только мы. Да и центральным воротам досталось прилично. Выходило, что с поверхности мы недосчитывались больше десятка человек, да еще и покусанных было пятеро, что в нынешних реалиях равносильно приговору. Двум ампутировали руку, одному ногу, но успели ли? Со слов Кати, иногда, это помогало. Если сразу ампутировать укушенную конечность, то был шанс не обратиться. Мизерный, но был. В любом случае это будет видно только завтра к утру. А пока этим троим оставалось только молиться. А двоим, и молиться было бесполезно. О них говорили, как об обреченных, с горьким сожалением.
Мы рассказывали, свою историю раз двадцать. Что отстреливались, пока были патроны, а когда боезапас закончился - залезли на антенну. Так и спаслись. На слове «антенна», у всех слушателей замирал восхищенный взгляд, и открывался, как по волшебству, от удивления рот. На третьем десятке версии рассказа я реально уже хоте в него плюнуть, как это основательно раздражало. Так мы и перемещались от группы к группе, стоило вырваться из цепких рук, глаз, одних, как нас тут же подхватывали другие, которые требовали подробностей битвы на поверхности. Весь бункер гудел, как муравейник.
Слава Богу, с поверхности зашли спецы и люди переключились на них. От нас наконец-то отстали, и мы, уставшие, побрели сдавать оружие.
Миссию рассказывать Галюне, что произошло наверху, я доверил ее старой подруге, поэтому на все ее расширившиеся от ужаса глаза только подтверждающее кивал. Кстати, со слов Кати, я вел себя вполне по-боевому и ни разу не сдрейфил в сложной ситуации, чем вызвал у Гали неслыханный приступ щедрости.
- Вы оружие оставляйте, я сама почищу, чё, уж там.
Два раза, лично меня, просить не пришлось. Я сгрузил автомат, всю амуницию на стол, сверху водрузил свой пистолет и вышел из оружейки. О чём они там еще разговаривали - я не слышал, но из-за двери слышалось только бормотание и хлюпанье носом.
А меня солидно затрясло. Прямо как на вибростенде, аж зуб на зуб не попадал. Калейдоскопом, как в детском диафильме, мелькали картинки пережитого, и из головы никак не выходил предсмертный крик бойца в соседней фишке. Вот ведь - тогда ни капельки не было страшно, а сейчас так накрыло, что даже ноги подкашиваются. Страшно то как, аж жуть! Нечто подобное у меня было после моего единственного опыта прыжка на тарзанке, но тогда к трясучке у меня ещё и сумасшедшая двигательная активность была. Помню, я носился по всему каньону, как в жопу ужаленный взбесившимся шмелём, отмахиваясь от сотрудников аттракциона, пытающихся отстегнуть меня от страховки. А сейчас накатила такая слабость, что я сел на корточки, пытаясь собраться в кучку. Колотило. Перед глазами стояла та первая рыжая девчонка и ее мамаша, с мертвыми и одновременно жутко живыми глазами. Одно слово нежить. А потом выстрел, и глаза как бы потухли, и словно стержень вынули из куклы - ноги подогнулись, и тело осыпалось на землю. Бррр… Жуть. Неправильный мир. Не должен я стрелять в молодых рыжих девчонок и их мамаш, а они не должны хотеть меня сожрать. Запомнился дедок с академической бородкой и с клюкой. Вот ведь, мертвый, а клюку свою не бросил. Так и ковылял, опираясь на палочку. На учителя высшей математики моего похож… в университете. А может это он и был - кто сейчас разберёт. Он мне формулы в голову вбивал, а ему пулю в лоб. Вот такой несмешной каламбур получился. Я прерывисто и тяжело вздохнул, отгоняя от себя видение дедушки с испачканной кровавыми потеками бородкой.
Катя вышла, только минут через пятнадцать, грустно посмотрела на меня, сидящего в уголке и пытающегося дрожать менее интенсивно, и села рядом, прижавшись плечом. Не знаю почему, но это помогло. Тепло ее плеча, как лекарство перетекло в меня и дрожь, постепенно, прошла. Не так чтобы полностью, но я уже мог посмотреть на часы и членораздельно говорить.
- Галюню накрыло. Винит себя во всем, что не может быть рядом с нами. - Её голос меня окончательно успокоил. Вот ведь, как сложна жизнь. Кто-то отдал бы всё, чтобы вот так сидеть и ковыряться в железках, а его в окоп в самую мясорубку. А кому-то наоборот, и таланта бог дал - стреляет как Робин Гуд, и характер такой, что любой зомби от одного взгляда ломанется куда подальше, а организм говорит: - нет, сиди тут. Да, жалко Галюню.
Я посмотрел на часы. Едрить!По моим ощущениям и насыщенности событиями прошел уже, наверное, целый день, а на самом деле время только клонилось к обеду.
Катя поднялась и посмотрела на меня сверху вниз.
- Ладно, пошли тебя лечить.
- Я нар-рмаа-ально.
Она улыбнулась.