Я фыркнул и накрылся одеялом. И тут же уснул.
***
На следующий день, 1 января 1919 года, я ходил с Юзей обедать на Воронью,— там жизнь шла своим чередом.
Правда, раз уже начал «кутить», так начал... Чтобы угодить Юзе, решил не скупиться, взял обед чуть повкусней. И подкрепились что надо, основательно: съели по тарелке рассольника, взяли на двоих одну порцию гуляша из конины, с поджаренной картошечкой, а сверх того — по тарелке перловой каши с молоком.
Я думал — достаточно! Даже заметил:
— Всю бы жизнь вот так каждому хорошему человеку,— и стал поглаживать живот.
А она:
— Возьмем еще по стакану чаю.
Дело было не в чае, а в том, что к чаю можно было купить по конфетке. Иду к буфету, а там ко мне тихонечко придвинулся один наш хорист, мордастый Подлевский.
— Дзень добры, товажиш Мышко! 3 новым рокем! — и передает, что на улице меня ждет Болесь Будзилович.
Подождет! Пьем чай, я не спешу, а Юзя прямо обжигается.
— Ну как так можно?.. Ведь пан Болесь ждет!
Когда мы вышли из клуба и свернули на Юрьевский проспект, откуда-то вынырнули, догнав нас, Болесь с Подлевским. Болесь поздоровался со мной, как всегда, подчеркнуто радостно, будто я ему друг-товарищ. А перед Юзей смешался. Подлевский представил:
— Жена товажиша Мышки...
Я подумал: «Откуда он, сволочь, знает, кто она мне, жена или не жена?» А Болесь изогнулся, кавалер кавалером, взял Юзину ручку, как дорогую святыню, плавно описал головой полукруг и чмокнул с благоговением, будто ксендз икону.
Юзя ручку выставила и чуть не присела от счастья, покраснела, разлилась маслом... Вслед за Болесем приложился к ручке и Подлевский. Обыкновенный электромонтер, а смотри ты, как лезет в интеллигентики.
Пошли вместе, заговорили о погоде. Потом, хотя Юзю больше тянуло к Болесю, с ней пошел Подлевский, а мною овладел Болесь. И сразу же завел свою болтовню...
Новый год он встречал дома, с мамой и своими, и никуда не ходил. Пили, ели, веселились. Адель так виртуозно играла!.. Ее игра звучала для него как гимн наших дней. Вообще музыка всегда страшно возбуждает его. Хочется жить, плакать...
В том, что она играла, было много грустного, но и решительного, прекрасного стремления к жизни, к борьбе. И ему захотелось вырваться, вырваться из этих будней на простор, в огромный неведомыймир... Адель играла и нежно смотрела на него...
А его мысли были далеко-далеко от нее... Он рисовал в своем воображении картину... Когда легионеры начнут разгонять Воронью, он будет там... Он будет защитником великой идеи, великого дела...
И когда он падет там жертвой, она, узнав о непоправимом, выйдет, безмолвная, из своей комнаты, трагически отбросит крышку рояля, сядет, маленькая, величественная, за инструмент и будет играть торжественные гимны Бетховена...
В этом будет синтез жизни и смерти... Жаль лишь бедную маму. Жаль и Стасю...
— Да! Между прочим,— перебил он самого себя, вспомнив Стасю,— сестренка неравнодушна к тебе... Ведь это она надоумила меня, сам бы я, пожалуй, и не догадался... Ну, записку тебе написать,— пояснил он, заметив на моем лице недоумение,— чтобы ты не ходил эти дни на Воронью...
— В записке ничего этого нет. Мне Юзя на словах передавала,— сухо ответил я.— Ну ладно, Болесь, какое у тебя важное дело, ради которого ты хотел меня видеть?
— Неужели ты не понял, Матей? Не прикидывайся... конечно, ничего я наверняка не знаю. Ведь это такая тайна! Но Адель рассказывала, что слышала от брата... или нет, скорее всего — от поручика Хвастуновского... И вообще все в городе только и говорят, что мы
— Ну и что?
— Мы ведь еще молоды, Матей... Когда я слушал вчера игру, мне так захотелось жить! Послушай, Матей, почему бы тебе как-нибудь не зайти к нам?
И снова понес и понес...
«Эге, да ты вовсе не такой простачок, каким представлялся мне раньше!» — подумал я тогда про Болеся.
И стало противно идти рядом с ним, слушать его. А к Подлевскому захотелось подойти сзади и двинуть кулаком по загривку, чтобы отлетел на три шага.
Когда они наконец оставили нас с Юзей и мы подходили к дому, я не удержался и спросил, что ей говорил Подлевский.
— А тебе любопытно? О чем может говорить с дамой такой галантный мужчина? Рассыпался в комплиментах...
— А о политике ничего не говорил?
- Ну-у... о политике! Ах, нет, говорил... Рассказывал, что мы
— С-сволочь! — вырвалось у меня
— Кто? — не поняла Юзя
— Кто.. Твой галантный кавалер!
— Очень симпатичный парень! — взяла Юзя под защиту Подлевского.— Один раз прошелся со мной — и уже сволочь.— И надулась.
Я видел, что она охотно спорила бы еще на такую приятную для нее тему. Поэтому смолчал. Подумал лишь: «Юзя, Юзя! Связал же меня с тобой черт веревочкой!..»
***
Дома я застал нежданного гостя: из Брудянишек приехал Арон и по пути зашел ко мне. Как всегда, веселый, здоровый. Топает огромными подкованными сапожищами, будто лошадь, ворочается, как медведь. Говорит громко, словно в поле. Я очень ему обрадовался и вскоре забыл о всех своих огорчениях.
