Вдруг все выбежали... Видя, что никого нет, Тарас стал осторожно пробираться к выходу, рассчитывая найти убежище опять у Кондрацкой. Вдруг видит — Подлевский! И спрятался в первой попавшейся комнате за дверью. Туда же заскочил и Подлевский. Набросился на вещи: схватит, пощупает, бросит. Увидел на столе ножичек — сунул в карман. Отпирает шкаф.
— Ты что же это делаешь? — не утерпел Тарас. Подлевский вздрогнул. Но, когда увидел Тараса, смутился, стал вроде бы оправдываться:
— Все равно большевики заберут, как придут...
Набежали остальные. Объявился и поручик Хвастуновский:
Где прячется Реввоенсовет?
— А что?.. Нету? Скрылся? — усмехнулся Тарас.
Его погнали назад, к нам, а сами помчались,— должно быть, искать вождей.
***
Кобак же рассказывал мне, что они сидели в боковушке долго, может быть, часа два, а может, и больше. Перебрасывались короткими фразами:
— Почему рабочие не выручили?
— Почему спокойно в городе?
— А с Порубанка так и не приехали. Почему?..
Вдруг — идут... В дом вошла группа с капитаном Домбровским во главе. Пришли с обыском.
— Есть кто? — спрашивают.
— Нет, нет, никого нет! — отвечает жена Вержбицкого. В боковушке замерли. Лежат на полу. Приготовились дать залп в дверь, после чего последний патрон себе. Идут...
Прошли. В боковушку не заглянули. Пошли назад... Ушли...
Минут через пять снова группа, на этот раз побольше. Снова с обыском. Из кухни идут в комнату, подходят к боковушке, останавливаются у двери...
Что думал и что переживал в этот момент дядя Бонифаций Вержбицкий? Конечно, примирился с тем, что жена и дети останутся без него. Но мог ли он примириться с тем, что так неладно обернулось дело? И, должно быть, утешал себя, что своей смертью завершит все как подобает...
А Юлиус Шимилевич? Улыбнулся, наверное, в последний раз и твердо, упрямо сделал по-своему...
Кунигас-Левданский... Может, вспомнил он напоследок свою бедную литовскую деревню, вечных тружеников — отца и мать, и сурово, навсегда унес все с собой...
Товарищ Аз... Разве не познал он до конца всей глубины, чтобы принять смерть как необходимость? Труд — изнурительная, полная лишений работа, голод, болезни, унижения, оскорбления и вечный протест в сознании, вечный огонь борьбы в сердце... Не это ли дало ему неизмеримую силу?
Все четверо — Вержбицкий, Шимилевич, Кунигас- Левданский, Аз — все четверо через минуту навсегда уйдут из той великой, удивительной лаборатории, где проводили свой опыт, уйдут с завода, шумного, неумолчного завода, на котором они хотели сделать этот опыт достоянием всех...
Дверь ломают... Выломали... Шесть револьверов залпом с пола встретили пришедших. Те отпрянули... Кто лез вперед, тот упал...
И тогда в боковушке стали стреляться. Ром и Кобак лежали рядом. У Рома осталось в памяти: лежал на левой руке, навел револьвер дулом в сердце, короткое мгновение — и он нажал на спусковой крючок... В этот миг и встрепенулся Кобак... Задел локтем, да поздно. В грудь ударило, обожгло, в глазах закружились искры. Ром потерял сознание...
Так оно и было. Кобак вскочил, и тут же раздался выстрел. Лютым зверем набросился парень на врага... Замахнулся. Кому-то успел двинуть кулаком с бешеной силой. Схватили, поволокли... Вырывался, отбивался яростно, но силы уже иссякли.
***
Вержбицкая ворвалась в боковушку и упала мужу на грудь. Он был мертв. Вержбицкий стрелялся в горло, и кровь из широкой раны залила его. Дети испуганно голосили; их отбросили прочь.
Тут легионеры заметили, что один из большевиков, Ром, еще дышит. Кто-то из них навел на него карабин...
Но Домбровский остановил:
— Бэндзе спевал!
«Бэндзе спевал!..» Вот оно что! Запоет еще, будет давать показания...
Пригнали повозку, чтобы отвести его в госпиталь. Рома вытащили за руки во двор и бросили в повозку головой вниз. Сверху на нем уселся легионер. И повезли в госпиталь святого Якуба.
Трупы забрали в морг при госпитале.
VIII
РАСПРАВА
Vae victis.
Гope побежденным.
Бундовцы стояли на улице, неподалеку от клуба, с одиннадцати часов утра, с момента сдачи. Все замерзли, стоя на морозе, без движения, голодные, подавленные.
Ни двигаться, ни разговаривать не разрешали. Издевались. Шпыняли. И все допытывались:
— Кто там еще есть? Много осталось там?
Но никто не проговорился.
Наконец, уже в сумерки, снова привели Тараса и всех погнали по Вороньей к Юрьевскому проспекту. Куда нас гонят, мы не знали и не могли понять. Гнали, окружив со всех сторон плотным кольцом, наведя карабины, как на самых опасных преступников. Процессия растянулась... На тротуарах стояли, злорадно усмехаясь, патриоты, торжествуя победу... Так мне казалось, и было противно, и брала злость.
На Юрьевском нас только подвели к дому № 8. Это — огромный белый каменный дом, в котором раньше помещался Земельный банк.
И загнали всех внутрь...
***
Водили, водили по лестницам — снизу вверх, сверху — вниз, то туда, то сюда, словно взбесились и не знали, куда бы нас загнать.
И, прогоняя сквозь строй, шпыняли, били, ругали:
— Большевики! Жиды! Пся крев! Холера!
