Я отрицательно качаю головой и поворачиваю в сторону дома, но, отойдя немного и убедившись, что старушка благополучно удалилась восвояси, сворачиваю и направляюсь прямо к морю.
Начался отлив и песок у кромки воды мокрый, словно языком вылизанный мягко отступающими волнами. Как и в прошлый раз, когда я хромала по пляжу, испуганная маньяком, в воде мерцают голубые точечки. Кажется, Сэм сказал, что это планктон. Я захожу по щиколотку в море и удивляюсь, насколько оно теплее, чем днем. Ласковое, оно тихо плещется у моих ног, планктон вокруг меня оживился, засверкал ярче, обрадованный или, наоборот, испуганный моим вторжением. Вот тоже, мельчайшие существа, а ведь чего-то соображают, чувствуют, меняют цвет…
Я запрокидываю голову и меня буквально оглушает величием раскинувшийся во все стороны ночной небосклон. Над моей головой зияет невероятная, бескрайняя бездна, густо усыпанная россыпью планет и галактик. В одном месте кто-то будто бы мазнул шершавой растрепанной кистью, и по глубокой черноте там теперь проходит жирная полоса из далеких микроскопических звезд. Но венчает все это ночное пиршество, несомненно, огромная и уверенная в себе сволочь-Венера.
Мне хочется плакать, но слез нет, и я лишь закусываю губу. Мне хочется водки с томатным соком, но нет сил вести светские беседы с милой старушкой. Я готова вырвать себе сердце и бросить его в воду как камушек, сосчитать, сколько раз оно подпрыгнет, прежде чем окончательно пойти на дно. Но вместо всего этого я поворачиваюсь, медленно выхожу на берег и походкой обреченного больного, только что узнавшего диагноз, бреду в сторону, противоположную от своего дома. Мне даже не нужно задавать себе вопросы, пытаться что-то осознать, осмыслить, оправдать себя, я и так понимаю, куда ведут меня ноги. Мне мало знать, что то, чего я так ждала и страшилась, сегодня все-таки произойдет. Теоретическое ознакомление с фактами — это ерунда, детский сад для моего израненного эго. Мне нужно большего. Я должна
Более уверенные в себе люди или те, кто не скован по рукам и ногам густой вязкой трясиной обстоятельств, будут продолжать за себя биться. Менее уверенные или скованные — закроются, словно раненные моллюски, и отступят в безопасность своей раковины. Я ни сколько не обольщаюсь относительно своего выбора. Послать Жанну к Арно — это отступиться, освободить себя от страданий, как можно быстрее довести ситуацию до предела, когда все силы уже исчерпаны до конца и боль проходит вместе со всеми остальными чувствами, просто от полной внутренней опустошенности.
Шальные перемигивающиеся звезды свысока наблюдают за моей крошечной фигуркой, нетвердой походкой бредущей вдоль кромки воды. В голове крутятся слова, брошенные Арно в ту ночь, когда мы сидели в засаде, еще не ведая, каким монстром, каким испытанием для меня обернется поимка незваного визитера. Арно сказал: наша жизнь здесь, это — жизнь на мосту. Если очень повезет, то речь идет о каких-то жалких семидесяти годах в перерывах между четырехсотлетним ожиданием… Ожиданием чего? Следующих семидесяти лет очередного перерождения? Странное распределение времени: 400/70, — если считать «ожидание» пустым периодом, то подозрительно непропорциональное. Но с чего мы взяли, что те четыреста лет так уж пусты? Возможно, как раз там и происходит что-то самое главное? А вот «здесь» нет ничего, кроме пресловутой пустоты, о которую разбили себе головы лучшайшие умы человечества. Чертов мост, в котором нет никакого смысла. Переверните знаки и получите: семидесятилетнее ожидание следующей смерти. А пока… Что можно делать на мосту? Расслабиться, улыбнуться, почувствовать себя туристом, попытаться получить удовольствие, достать фотоаппарат, щелкнуть на память звезды…
