Тайка испуганно ретируется. Я злобно выглядываю наружу, проверить, не несет ли ко мне еще какого-нибудь визитера. Но нет, подсвеченные луной камни пусты. Громко хлопнув дверью, я проворачиваю ключ на несколько оборотов и в полном изнеможении присаживаюсь на стул в гостиной.
Сон окончательно перебит, но бодрствовать я не желаю категорически. Мне вообще не хочется жить. Ни здесь, ни нигде еще. На миг я жалею, что утонула не я. Слезы опять наворачиваются на глаза, и я даже не пытаюсь их остановить. Какая разница? Последовав Жанниному примеру, я иду в кладовку и достаю себе вина. Бутылка пыльная, как из французских погребов. Последние крохи Стасовой коллекции, по сути, — все, что от него осталось. Я начинаю плакать сильнее. Вспоминать о Стасе и о том, что случилось сегодня, у меня нет сил. Он умер. Все кончено. Я ничего не могу изменить.
От слез мир двоится в глазах, но это не мешает мне миллион раз открыть и захлопнуть обратно каждый из кухонных ящичков, и все это для того, чтобы с мрачным удовлетворением убедиться в очередной досадной новости: уходя из дома, рыжая мерзавка прихватила с собой штопор. Господи, зачем он ей на улице?! Выпивает одна в горах? Глотая соленую слюну, я сажусь на пол прямо в коридоре и все еще зажатым в руках ключом проталкиваю пробку внутрь, но она, разумеется, (кто бы в этом сомневался?) — крошится и застревает. В сердцах я отшвыриваю бутылку. В темноте раздается звон разбившегося стекла.
Словно подбитый зверь, на карачках забравшись по лестнице наверх, я падаю в кровать, сворачиваюсь в клубок, утыкая колени в подбородок, не глядя, шарю вокруг рукой, наваливаю на себя гору одеял и опять проваливаюсь в тяжелый сон. Густой, он обволакивает меня, смыкается надо мною, словно темная вода над головой Стаса.
На небе нет ни облачка. Вероятно, палит солнце, как обычно играя золотистыми бликами на поверхности моря, переливаясь лучами на убийственно-салатовой тропической листве, отражаясь сверкающими зайчиками в гигантских круглых солнечных очках Жанны, всматривающейся в горизонт, откуда должна вот-вот приплыть лодка-такси, но я ничего этого не вижу. Перед моими глазами будто застыла мутная пленка, туманная пелена. Мир для меня поблек. Я смотрю на него словно сквозь черную вуаль траура. Рядом с моей подругой стоит, зарывшись носом в песок, новенький и такой же рыжий, как и его хозяйка, кожаный чемодан, перепоясанный ремешком. В нем в полном порядке лежат изумрудные платья, флаконы духов и разноцветные босоножки. Не хватает лишь той пары на шпильках, унесенных в море в ночь Жанниного несчастья после русской вечеринки. Жанна не смотрит на меня и почти не разговаривает. И, если честно, меня это совершеннейшим образом устраивает.
Лодка задерживается. Подходит Лучано.
— Я слышал, тело так и не вынесло до сих пор на берег?
Я отрицательно качаю головой, продолжая всматриваться в горизонт.
— Возможно, если бы поиски начались еще вчера?.. — говорит он с сомнением.
Я опять мотаю головой:
— Когда я вернулась, прошло уже не менее часа с того момента… Ничего уже нельзя было сделать. К тому же… Я настолько ничего не соображала… Мне даже не пришло в голову… Да я и не верила…
— Ну да. Разумеется. Полицейский сказал то же самое. Ты ни в чем не виновата. — Он берет меня за руку. — Мне ужасно жаль, все это дико и… и просто невероятно.
Я киваю.
Слухи о случившемся быстро распространились по всему пляжу. Утром приезжала полиция, спасательная команда, даже откуда-то притащились аквалангисты, но никаких останков Стаса обнаружено не было. «Наверное, унесло в море, оно — штука опасная», — сказал главный полицейский и сплюнул сквозь гнилые зубы. Это был тот самый коротышка, что приезжал и после смерти писателя. «Или выбросит вскоре волной на берег, или дня через три крабы сожрут» — добавил он, покачиваясь вперед-назад на стоптанных каблуках, и мне померещились в его интонации нотки, напоминающие извращенное удовольствие. Действительно, туристы в последнее время мрут как мухи на всех этих тропических островах.
— Что-то здесь много стало случаться смертей, — говорит Лучано, словно прочитав мои мысли.
— Проклятое место, — соглашается Жанна и, передернув веснушчатыми плечами, закуривает.
Наконец, лодка показывается из-за края горы, огибающей нашу бухту. Откуда-то, по-кошачьи незаметно, подходит Арно. Жанна косится на него, но решает все-таки не оборачиваться. Подождав пару секунд и пожав плечами, он встает рядом со мной.
— Я обо всем слышал, — говорит он и, так же, как и все этим утром, добавляет: — Мне очень жаль.
Я опять киваю. Мне совершенно ни с кем не хочется сегодня разговаривать. Да и что я могу сказать? Что мне тоже «жаль»? Когда случается что-то настолько ужасное, становится очевидна нелепость слов: пустых, плоских, никогда ничего по-настоящему не выражающих.
