Люди напирали. Кто-то крикнул, что Аласады у окраин, другие — что Вайсы подожгли мост через реку. Паника росла, как пламя. Инженер заметил Винделора, в глазах мелькнуло узнавание, но он отвернулся, шепча — молитву или план.
Стражник заорал:
— Назад! Никого не выпустим без приказа!
Толпа взревела, несколько человек бросились на стражу, размахивая кулаками и палками. Хаос стал полным, а над городом раздался треск — глубокий, зловещий, будто земля раскалывалась. Башня, война, разбой сжимали «Тридцать первый» в тисках, и время истекало.
Винделор вытащил смятый пропуск с печатью Аласадов — потёртый, с красным гербом. Протолкавшись к стражнику, ткнул листком в лицо:
— Аласады. Открывай, быстро.
Стражник глянул на печать, губы скривились, но он не спорил — война оставила страх перед Аласад. Буркнув, махнул рукой, ворота скрипнули, открывая узкий проход. Толпа загудела, люди напирали, но стража оттеснила их копьями.
— Шевелись, Илай, — бросил Винделор, шагнув вперёд.
Илай последовал, не оглядываясь. Они выскользнули из города, морозный воздух ударил в лёгкие, снег хрустел под сапогами, чистый и нетронутый. Винделор глянул через плечо: толпа билась, как зверь в клетке, матери поднимали детей, старики падали в грязь, стражники орали. Глухой удар — башня Аласадов оседала, облако пыли поднялось над крышами. Он ждал, что Илай вздохнёт о тех, кто остался, но тот шёл вперёд, лицо каменное, дыхание ровное.
— Даже не посмотришь назад? — спросил Винделор, прищурившись.
Илай пожал плечами, поправляя рюкзак:
— Зачем? Они сами выбрали такую жизнь. Мы выбрали уйти.
Губы Винделора дрогнули в усмешке, но он промолчал. Он ждал от Илая тоски, но в его глазах была пустота — холодная, как ветер, гнавший снежные вихри по равнине. Ему было плевать. И, может, в этом была правда: война не щадит тех, кто оглядывается.
Они двинулись дальше, шум боя затихал, заглушаемый воем ветра. Впереди расстилалась белая пустошь, а за спиной «Тридцать первый» пожирал себя, оставляя пепел и кости.
Внезапно раздался оглушительный грохот. Они замерли, обернулись. Башня Аласадов рухнула, цепляя соседние строения. Каменные глыбы падали с треском, ломая стены и крыши, как карточный домик. Облако пыли и снега поднялось, густое и серое, заволакивая город. Сквозь шум доносились крики — слабые, последние.
Илай смотрел молча, лицо непроницаемое. Винделор прищурился, вглядываясь в дымный горизонт. Сквозь пелену он видел, как толпы — вырвавшиеся из ворот и выжившие в бойне — устремились к руинам, где отец Нэн строил новый город. Среди бегущих Илай заметил женщину с корзиной, укутанную в мех — её голос всплыл в памяти: «Где сырьё брать?» Теперь она бежала, не споря, не крича.
— Беженцы бегут в руины, — сказал Винделор, голос хриплый от ветра. — Там, где город Нэн станет новым «Тридцать первым».
Илай слегка повернул голову, но промолчал. Винделор продолжил, словно размышляя вслух:
— Руины разграбят, всё перенесут в новый город. Примут изгнанных, построят башни. А потом всё повторится — войны, пожары, бегство. Неизвестно, сколько веков это тянется.
Он сплюнул в снег, глядя, как пыль оседает. Перед глазами вставала картина: люди копаются в обломках, выдирают куски хлеба или доски, чтобы через годы город Нэн, поднявшись на костях «Тридцать первого», стал таким же — жадным, обречённым. Цикл не разорвать, как цепь, выкованную временем.
Илай нарушил молчание:
— Пусть роются. Нам там делать нечего.
Винделор кивнул. Они повернулись спиной к руинам и пошли дальше. Грохот затихал, пыль оседала, впереди расстилалась белая равнина, холодная и равнодушная. «Тридцать первый» умер, но его тень уже тянулась к следующему городу, готовому повторить ту же судьбу.
Глава 8
Зима властвовала в лесу безраздельно. Обнажённые деревья укутывали ветви снегом, будто пряча наготу под белым саваном. Повалившиеся стволы, припорошённые инеем, тянулись вдоль земли, словно могильные холмы, молчаливые и забытые. Тишина давила, изредка разрываемая резкими криками птиц — острыми, как лезвие, — и хрустом снега под ногами, сливавшимся с треском сухих веток, ломких, как кости старого мира.
Винделор и Илай упорно пробирались вперёд, цепляясь за надежду выбраться на пустырь. Ноги проваливались в укрытые снегом ямы, каждый шаг вырывал стон усталости, громкий и неподдельный. День клонился к закату, солнце тонуло за горизонтом, оставляя холодный отблеск на белом. Мысль о ночёвке в лесу вгоняла в тоску, тяжёлую, как мокрый плащ. Илай, собрав охапку сухих веток для костра, тащил их за собой, ветки цеплялись за сугробы, шурша, будто шёпот призраков. Винделор вёл на юго-восток, ориентируясь по приметам, ведомым только ему — то ли по теням деревьев, то ли по дыханию ветра.
— Может, остановимся? — подал голос Илай, хриплый от холода. — Полянка вроде ничего.
— Лес редеет, скоро выберемся, — отозвался Винделор, не оборачиваясь, взгляд цеплялся за горизонт.
