— Почему мы должны вам верить? — крикнул он, голос острый, как лезвие. — С чего доверять?
— Вы правы, — ответил второй, откинув капюшон, шагнув под фонарь. Свет осветил худое лицо, резкие скулы, глаза, блестевшие, как мокрый камень. — Прошу простить. Меня зовут Альт, правая рука господина Маркуса Аласада. Госпожа Нэн должна помнить моё лицо.
Нэн вгляделась в него, плечи чуть опустились — страх отступил, но не ушёл, уступив место узнаванию, холодному и тяжёлому. В её глазах мелькнула искра, не облегчения — признание неизбежности, легшее на неё, как цепи. Она бросила короткий взгляд на Винделора и Илая — едва заметный кивок, знак, что угрозы нет. Пока.
— Зачем вы гнались за нами? — спросила она, голос низкий, с хрипотцой, цеплявшейся за морозный воздух.
— Нас задержали, — ответил Альт, шагнув ближе, плащ колыхнулся, весы на рукаве мигнули серебром. — Узнали, что вас бросили на рынок, как товар. Спешил выкупить вас — господин Маркус даровал бы свободу, — он замялся, голос дрогнул, — но Вайсы перехватили нас. Может, и к лучшему. Они тоже опоздали на аукцион.
Нэн сузила глаза, пальцы сжались у пояса, где чувствовалась память цепей.
— Что Маркусу от меня нужно? — прошипела она, злость проступила в тоне, как искры из тлеющих углей, память об аукционе жгла её.
Альт склонился, не низко, но достаточно, чтобы тень капюшона легла на камень.
— Просто разговор, — сказал он, голос мягче, но звенела сталь почтения.
Винделор выдохнул, губы дрогнули в усмешке, пальцы теребили нож.
— Так ты принцесса «Тридцать первого»? — бросил он тихо, поддев её, голос хриплый, как шорох ветра.
Нэн метнула на него взгляд — острый, холодный, как лезвие, что предупреждает. Она слышала это раньше, когда отец держал караваны, когда имя Теркол звенело, как монета. Тогда улыбки были мягче, но яд тот же. Теперь всё проще: отец сломался, золото растаяло, имя стало пустым. Лицо застыло, губы сжались, но она не ответила, шагнув вперёд.
— Мы сопроводим вас, — сказал Альт, выпрямившись, рука легла на край плаща. — Следуйте за нами.
Илай шагнул ближе, кулаки сжались, дыхание вырвалось паром.
— Куда нас ведёте? — спросил он, голос тихий, но звенела сталь — отголосок боли.
Нэн повернулась, глаза блеснули в полумраке, тёмные, как пруд у складов.
— В самое сердце, — выдохнула она, в словах сквозила горечь. — В башню Аласад.
Они двинулись за посланниками, шаги гулко отдавались по камням переулка, сужавшегося, как горло зверя. Винделор шёл последним, взгляд цеплялся за тени, рука не отпускала нож — привычка, жившая глубже усталости. Илай шагал молча, плащ колыхался, мех цеплялся за стены, будто удерживая его в прошлом. Нэн держалась впереди, рядом с Альтом, руки растирали запястья, где краснели следы цепей, дыхание срывалось облачками в морозном воздухе.
Переулки сменились широкими улицами, где гул города накатывал волнами: крики торговцев, звон монет, скрип телег с ржавым хламом. Фонари горели ярче, свет резал глаза, отбрасывая тени, тянувшиеся по базальту, как жадные пальцы. Воздух пропитался дымом плавилен, едким и густым, смешиваясь с сыростью из щелей домов. Прохожие — оборванцы и меховые воротники — мелькали в толпе, голоса сливались в гомон, но Нэн вела дальше, шаги резали шум, как нож.
Вскоре проступили башни — тёмные громады, резавшие небо, как копья из стали и гордыни. Башня Аласад стояла ближе, стеклянные стены ловили свет фонарей, отражая его холодными бликами. Она возвышалась над складами и пустырём, где ржавые остовы гнили, а дым поднимался струями, как дыхание умирающего города. Альт шагнул к массивным дверям — чёрное дерево, резьба весов поблёскивала серебром, — и толкнул их. Сквозняк ударил в лицо, неся тепло и запах смолы, густой и липкий.
Винделор остановился у порога, взгляд скользнул по башне, пальцы сжали нож. Это место стояло на страхе и деньгах — не защита, а клетка. В «Тридцать первом» башни не поднимались к небу — они врастали в землю, пуская корни в грязь, кровь, долги. Здесь не было вершины, только этажи, где каждый смотрел вниз, ожидая падения.
— Сердце, значит, — буркнул он, голос хриплый, как треск костра.
Илай замер рядом, дыхание сбилось, глаза блуждали по стеклу, отражавшему их троицу — тени, шагнувшие в пасть зверя. Нэн вошла первой, шаги её стихли, двери сомкнулись с глухим стуком, как крышка гроба.
Лифт загудел, поднимая их, стены, обшитые тёмным деревом, дрожали под гул механизмов. Винделор стоял, пальцы теребили нож по привычке, взгляд блуждал по стальным швам кабины. Он думал, как далеко шагнули жители «Тридцать первого» — машины поднимали их к небу, как когти, вырывающие добычу из земли. Глаза Илая, широко распахнутые, отражали металл, и в них Винделор видел пропасть: между этим городом, гудевшим сталью и стеклом, и дырами, что встречались прежде — ржавыми, утопающими в грязи и дымных кострах. Роскошь не грела. Город был перенаселён, суетливый, как зверь в агонии, выбрасывающий последние вздохи.
