Теперь же все было не так. Евреев отовсюду увольняли первыми. Безработица, достигшая среди поляков в первой половине и середине 30-х годов 35 %, среди евреев составляла 60 %. Но страшнее того был рост антисемитских настроений. Полякам казалось, что все проблемы Польши будут решены, если евреи исчезнут. Словом, снова оказывалось, что «евреи виноваты».
В 1932 году молодой Ицхак Шамир, будущий террорист и израильский премьер-министр, приехал из провинции в Варшаву поступать в университет. Парень был неробкий. Спустя годы он вспоминал в своих мемуарах: «Как у всякого еврея в этом городе, у меня были основания для страха. Многие из моих однокашников, еврейских студентов, не появлялись на улице без каких-либо средств защиты от банд хулиганов-антисемитов, чья агрессивность постоянно и неуклонно нарастала… Была необходимость, идя в университет, постоянно помнить, что следует сунуть в карман нож». А ведь это были еще не худшие предвоенные времена. Еще был жив Пилсудский, и это удерживало антисемитов от более крупных акций. Полиция пока что разгоняла митинги беснующихся погромщиков — студентов из «Всепольской молодежи». Самых активных арестовывали. После смерти Пилсудского станет много хуже[24]. А, между тем, опасность для Польши исходила не от евреев.
Кризис обострил все межнациональные отношения. С начала 30-х годов в Восточной Галиции (то есть на Львовщине, в западной Украине) дошло до вспышек насилия между украинцами и поляками. Естественно, на стороне последних были полиция и армия. Имела место даже публичная порка активистов украинского национального движения — Польша отнюдь не была либеральной страной.
В 1934 году в Варшаве украинским террористом-бандеровцем был убит польский министр внутренних дел Перацкий, которого считали ответственным за антиукраинские действия правительства. Покушавшемуся удалось скрыться. За этим последовали аресты. Бандера (которому было тогда 25 лет) сказал на суде речь в защиту украинского национализма. Его и других приговорили к смертной казни, но все-таки не казнили. Этот процесс был только началом бурной карьеры Бандеры.
Для коммунистов и украинских националистов завели во Второй Речи Посполитой концлагерь (единственный) с достаточно суровым режимом. Тамошних заключенных гоняли на работы по осушению болот. Но все-таки стоит подчеркнуть, что польскому государству в середине 30-х годов по части «исправительно-трудовых учреждений» было далеко до его мощных соседей на западе и на востоке. И до будущей социалистической Польши.
Евреи, несмотря ни на что, оставались в глазах поляков «вне конкуренции». Тем более, что летом 1935 года скончался Пилсудский. «Умер ваш защитник», — говорили поляки евреям.
Тут надо отметить, что умеренная эмиграция евреев из Польши в 20–30 годы не уменьшила их числа в стране. Убыль евреев из-за отъезда перекрывалась их естественным приростом.
А на Земле Израильской в начале 30-х годов вплотную подошли к образцовой «диктатуре пролетариата». Сильные, хорошо организованные профсоюзы (Гистадрут) диктовали свою волю промышленникам и владельцам цитрусовых плантаций. Объединения предпринимателей в сравнении с Гистадрутом выглядели весьма жалко. Так как к началу 30-х годов ревизионисты — сторонники Жаботинского — были в решительной оппозиции к социалистам, то социалистический Гистадрут обратил всю свою мощь против них. Чтобы вступить в Гистадрут, надо было выйти из рядов «ревизионистов». А не вступив, почти невозможно было найти работу: предприниматели боялись Гистадрута. Были среди «ревизионистов» и такие, что дрогнули. Стоит ли удивляться? Численно они тогда в 8–9 раз уступали социалистам. Далеко не каждый мог выдержать травлю и экономический бойкот. Казалось, полная победа социалистов близка. Но, как и положено во всякой сказке, на каждого Змея Горыныча находится свой Добрыня Никитич. Нашего Добрыню Никитича звали Яков Фрумин. Жил он в Иерусалиме и был промышленником весьма средней руки. Он владел пищевой фабричкой по изготовлению какого-то печенья, где работали более 30 человек. Все работники были членами Гистадрута, но осенью 1932 года Фрумин взял-таки на работу одну «ревизионистку». «Организованные рабочие» объявили забастовку. Однако Фрумин оказался мужик крепкий. Он предложил передать дело в арбитраж, а когда социалисты отказались, пригласил на работу «ревизионистов», взамен забастовавших членов Гистадрута. Понятно, те согласились, заявив при этом, что забастовка носит политический, а не экономический характер. Дело вышло громкое, так Фрумин и вошел в историю. Конечно, не как звезда первой величины, но все-таки…
