Вингейт полностью

Увы, «полковники» видели недалеко. Пытаясь воспользоваться трудностями Чехословакии польская разведка даже подготовляла подобие Судет в Тешине — там планировалось спровоцировать волнения польского населения, но этого не потребовалось. (Подобные деяния Польша успешно проводила в спорных с Германией районах в 1919–1922 годах).

Польша дала понять, что не собирается выполнять союзнический долг. Черчилль пишет: «В момент кризиса для английского и французского послов были закрыты все двери. Их не допускали даже к министру иностранных дел». А приятно было, наверно, полякам свысока глядеть на Англию и Францию! Кстати, многие считают, что именно великодержавные амбиции ими (поляками) и руководили! Ослабление Чехословакии должно было сделать Польшу лидером всего восточноевропейского мира между Россией и Германией. Может быть, это было даже важнее пограничных споров. Но, как бы то ни было, Польша тогда поступила подло и глупо, что тоже повлияло на французов. По мюнхенскому соглашению Польша получила Тешин. А польский министр иностранных дел Людвиг Бек, много постаравшийся для этого, получил высший польский орден «Белого орла».

Возмездие полякам пришло быстро.

Само мюнхенское соглашение я подробно комментировать не буду. Это факты широко известные. Англия и Франция предали чехов. Судеты отошли к Гитлеру. О Польше уже было сказано. Венгрия тоже кое-что получила. Чехословакия сопротивляться не решилась и потеряла 40 % своей территории. Гитлер опять торжественно обещал, что это его последние притязания в Европе.

После войны, на Нюрнбергском процессе, гитлеровского фельдмаршала Кейтеля спросили, начала бы Германия в 1938 году войну, если бы западные демократии поддержали Чехословакию? «Конечно нет, — ответил он, — мы были недостаточно сильны с военной точки зрения».

В эти дни Лондон искренне радовался миру. Немного было таких, кто понимал истинное состояние дел. Чемберлена, уверявшего, что он привез «50 лет мира», встречали песней «Ах, какой он молодец!». А меж тем дело было плохо. Чехословакия имела теперь немного возможностей для сопротивления. Мощь Гитлера в 1938 году возросла солидно. Население Германии увеличилось с 60 до 70 миллионов человек: Австрия и Судеты дали вместе 10 миллионов. В самой Германии заглохла всякая оппозиция: успехи были действительно поразительны, и в гений фюрера теперь уверовали почти все. Сталин больше не верил западным демократиям.

Кстати, французский премьер Деладье, кажется, кое-что понимал. Он был умнее Чемберлена. И в Париже праздника не устраивал. Но французский обыватель вздохнул с облегчением, когда ветер войны вроде бы стих, а начатая мобилизация резервистов отменена. На то он и обыватель[52]. А вот парламентариям по штату положено быть людьми умными и разбираться в политике.

Справедливости ради отмечу, что во всем мире многие тогда вздохнули с облегчением. Даже в далекой Америке.

Черчилль подробно рассказывает об атмосфере, царившей в парламенте, когда обсуждалось и ратифицировалось мюнхенское соглашение: «Многие искренне восхищались упорными и непоколебимыми усилиями Чемберлена сохранить мир и его личными трудами в этом деле». За договор было подано в 3 раза больше голосов, чем против него. Небольшая группа консерваторов во главе с Черчиллем воздержалась — голосованию «против» мешала внутрипартийная дисциплина. Но говорить не запрещалось. И Черчилль сказал, что он об этом думает, и предупредил: это не конец, а начало беды, «первый глоток из горькой чаши». Его перебивали крики ярости. Ослепли тогда все, что ли? Впрочем, когда у нас обсуждался договор в Осло, я видел нечто подобное.

Жила была в те самые времена в Лондоне хорошая женщина по имени Бланш Дагдейл, прозванная «Миссис Баффи» (это ее прозвище и по сей день для меня загадка). Так вот, была она племянницей Бальфура, его биографом и продолжательницей дела, то есть христианской сионистской. Очень она нам помогала, и очень ее у нас любили.