Белые стены камеры не изменились, а мирный сон был полностью прерван. Хотя часть сна про птицу несколько ободрила его, в течение остальной части сна Винки чувствовал лишь антипатию. Ему хотелось не иметь ничего общего с той крысой, что скользила по воде. Зачем ему приснился такой сон — именно сегодня, в день, когда он должен был давать показания? Сон был отвратительным, и, увидев его, он лишь глубже увязал в своем раздражении и отчаянии. Жалкий, одинокий, он вдыхал запах антисептического средства, исходящего от тюремных стен, и вспоминал неистовые лица, день за днем кричащие ему и в зале суда, и за его пределами: «Позор!» Ему вдруг стало все равно, что говорили о нем Пенелопа Брэкл, или Эдвин Неудалый, или кто-либо еще. Он, Винки, был всего лишь отвратительной крысой, которая пользовалась своим длинным крысиным хвостом, чтобы совершить мерзкое и почти невозможное чудо — взмыть в небеса. Хвост невозможно было классифицировать как ее средство передвижения. Такую крысу никто и никогда не сможет понять, но прежде всего она не понимает себя и поэтому попыталась скрыть свою истинную натуру, превратившись в прекрасную морскую птицу. Но все это время Винки знал, что представляет собой это существо. Он не мог не знать.
— Блин! — вырвалось у него, и от этого он вспомнил Клиффа. Было странно видеть его вчера не просто взрослым, а мужчиной средних лет, и обнаружить, что его собственные чувства к этому человеку остались такими же, какими были и в тот судьбоносный день урагана сорок лет тому назад. Ненависть к самому себе ничуть не изменилась. — Блин, блин, блин. — Он не понимал, как можно убрать эту пелену с его души, как ему удалось моргнуть по собственной воле, бросить книгу, вылезть в окно, прыгнуть на лужайку — вплоть до его последнего решения, принятого прошлым вечером в фургоне, дать показания от своего лица.
— Я принадлежу самому себе, — попытался он сказать себе же.
Еще никогда с тех пор, как ожил, Винки не менял своего решения, не изменит он его и сейчас, он воплотит свои намерения, как и пообещал себе прошлой ночью, но его терзали сомнения. Именно в этом состоянии он в то утро и потянул Неудалого за пиджак и, все еще понимая, что его рот отказывается произносить даже простой звук, поступил так, как делал раньше: объяснил тому жестами, что желает дать показания. Присягу он тоже принял, кивая головой, и затем нехотя вскарабкался на стул, что был за свидетельской трибуной, и стал с величайшей тревогой ждать первого вопроса своего адвоката.
Неожиданная решительность медведя застала Неудалого врасплох, и он приготовил к этому моменту всего лишь примерный мысленный перечень вопросов, которые ему потребуется задать. Но больше некого было вызывать в свидетели, и просьбы, сказанные с запинками (устроить даже очень короткий перерыв), были отклонены. Итак, все должно было произойти сейчас или никогда. Неудалый глубоко вздохнул, закрыл глаза и попытался войти в состояние, похожее на транс, которое, как казалось, было ему необходимо, чтобы допрос его подзащитного закончился хоть каким-то успехом.
— Накапливалось ли оно у вас постепенно, — начал он, — как снег на ветке, под которым она вдруг ломается и с треском падает на землю, или это больше походило на разряд молнии, мистер Винки, — то, что заставило вас принять решение рассказать нам вашу историю сегодня?
Бросая нервные взгляды на публику, чьи глаза были устремлены на него, Винки сглотнул и указал влево.
— Снег, под которым ломается ветка. Хорошо, — сказал Неудалый. — И то, что в вас накапливалось, это было постепенным осознанием своей сущности и происхождения, какими бы они ни были, или это было медленное понимание того, что вам необходимо бороться за свою свободу?
Винки почти уже стал думать, что допрос будет не таким уж и сложным. Он указал влево, а затем вправо.
— И то, и другое. — Неудалый медленно вдохнул и выдохнул. — И когда вы принимаете подобное решение, это движение вперед больше похоже на долгую и утомительную прогулку по раскаленному сухому песку или на пересечение оживленной улицы в искрящихся лучах солнечного света?
Винки пожал плечами.
— Иногда утомительная прогулка, иногда…
— Ваша честь, — закричал прокурор, схватившись руками за голову, будто испытывал сильную боль, — это самый странный допрос, который мне когда-либо доводилось слышать в суде.
До этого момента зрители, очарованные лишь тем, что за свидетельской трибуной сидел медведь, слушали с редкостным вниманием, но возражение вызвало волну тихого смеха.
— Ну, ну, я, я, конечно же, — сказал Неудалый, — конечно же, не… не… не считаю, что если показания с цитатами были странными, то это дает вам основание для, для, гм…
— Протест принят. — Бум. — Мистер Неудалый, пожалуйста, перестаньте направлять свидетеля.
Адвокат выглядел так, будто вот-вот сейчас расплачется, но он снова закрыл глаза, сделал несколько глубоких вздохов, которые Винки, нервничая, передразнил. Вздох, вздох, вздох…
— Ваша честь, этот свидетель собирается давать показания или нет? — спросил прокурор.
Бум!
Винки и Неудалый подпрыгнули.
