— Ох, Прерия, должно быть, ты решила, что я про твою маму… признаюсь, этот легавый страдает от безнадёжной любви, ладно, хуже противника не бывает, птушта здесь ни правил, ни кодексов поведения, все ставки отменяются, джентльмен продолжает злоупотреблять властью и верить, что всё это во имя любви, помощник шерифа с длинногорлой в обнимку слушает Уилли Нелсона и слёзы глотает, это я понимаю, но между мужчинами не так всё просто, там что-то ещё, а именно — тот, кто Бирком рулит, думает: Что я могу его заставить сделать ради меня, где у него черта, — а Бирк думает: Я это вот ради него сделал, оказалось не так уж и плохо, но что он ещё попросит? Может, мама твоя там лишь затем, чтобы всё выглядело нормально и человечно, а мальчики бы под шумок тихонько имали друг друга.
— ДЛ, — провозгласила Дица, — ну и принципы у тебя стали.
— Угу, я это и сама вычислила, только не так романтично, вообще-то, — сказала Прерия.
— Не верь мне, спроси у Такэси — по его мнению, если не можешь стянуть войска полками, а также всё железо, что к ним прилагается, лучше даже не думать с Бирком связываться. Он же не просто мономан и убийца —
— Думаете, так уж удивится? — Прерия безутешна.
— Я никогда не верила, что твоя мама вообще садилась и намеренно что-то выбирала. В то же время, я всегда верила в её совесть. Бывали дни, когда от этой совести зависела моя личная задница. А такое не поставишь просто на Паузу и не отойдёшь, рано или поздно, когда совсем этого не ждёшь, оно к тебе возвращается, орёт и дудит на тебя.
— Я ж не говорю, что его тогда некоторые не считали милашкой, — сказала Прерия, — но зная, сколько всего у вас, ребята, поставлено на карту, как она могла?
Дица гоготнула.
— Милашкой!
— Мне и без того было трудно принять, что она так поступила, я так и не вычислила никогда, почему. Ну и ладно, мне б оно всю жизнь съело. А может, и съело. — Так гадкий Ниндзямобиль и нёсся по великой Вентуре, среди олимпийских гостей отовсюду, которые кишели по всей системе скоростных автострад в полуденных плотностях до самой глубокой ночи, надраенные, вопящие чёрные кавалькады машин, что могли б нести в себе какого угодно претендента на пост, крейсеры курсом на одеревленные и ревущие помягче бульвары, тягачи громадных двойных и тройных трейлеров, любивших обнаружить, как «фольксвагены» трудятся на подъёмах и обруливают их изящно и с допуском лишь на комариную жопку, плюс дезертиры, ухажёры, тетери и сутенёры, все мчат мухой, щерясь от уха до уха, над головами зрителей ТВ, любовников под эстакадами, киношками в торговых центрах, откуда народ валом, яркими оазисами заправок в чистом флуоресцентном разливе, под маркизами пальм, вскоре свёрнутыми, вдоль коридоров поверхностных улиц, в ночнистом смоге, саманном воздухе, дуновенье дальних фейерверков, расплёсканном, сломленном мире.
