Зато чувствовалась абсолютная свобода. Люди жадно отзывались на первобытный опыт, чего я почти никогда не видела в таком городе, как Нью-Йорк, где принято равнодушно отмахиваться от развлечений: мол, «там мы уже были, это мы уже пробовали». Здесь все были готовы пощекотать нервы себе и другим. Мы с Лораном решили, что мое Латур прекрасно сочетается с ломтиками черного трюфеля, и пошли по залу, предлагая всем желающим отведать наш свежерожденный эногастрономический шедевр.
–
Все мы в этом зале без окон, качаясь в ритме Ban Bour-guignon, слились в общем приступе гедонизма. Джо Кампанале нашел меня и подтолкнул к какому-то особому вину; приятель-сомелье из ЕМР подбежал с вином 1959 года, которое я просто обязана была попробовать. Каждый что-то делал с чужим телом; всем хотелось подарить друг другу немного чувственного наслаждения. Мужчина в костюме кормил другого мужчину сыром.
– Сливочно, – промычал жующий. – Восхитительно.
Незнакомые люди подходили друг к другу и чем-то угощали.
– Можно ли испытать оргазм стоя? – спросил какой-то мужчина, наливая вино в мой бокал.
Ленни выставил три бокала вина трех разных лет.
– Сейчас я сделаю с тобой кое-что странное, – сказал он.
Изабелла протянула мне свой бокал:
– Ты только понюхай.
– Боже мой, Джейн. Какой декаданс! – сказал своей подруге директор хеджевого фонда.
– Мама дорогая! – ответила она, попробовав предложенное им вино. – Просто восторг! Шикарно!
Я нашла бесхозную бутылку Домен де ля Романе-Конти Ля Таш, легендарного и якобы божественного вина. Попробовала плеснуть немного в свой бокал. Пусто. Наверное, было вкусно. Я на несколько секунд отвернулась от своей бутылки, и за это время она успела исчезнуть. Люди хватали чужие тарелки с десертами, флиртовали с чужими спутниками и спутницами. На смену
– Это не только лучшие шеф-повара в мире, но и САМЫЕ БОЛЬШИЕ БЕЗУМЦЫ-Ы-Ы-Ы-Ы! – воскликнул Даниэль Булю, перед тем как другие повара подхватили его и водрузили себе на плечи.
И он поплыл по толпе. Потом толпа точно так же подхватила и понесла Дэниела Джонса. Кто-то из размахивающих салфеткой плюхнулся животом на своих соседей по столику.
– Нью-Йорк, Нью-Йорк! – скандировали люди.
–
Синатра неистовствовал. Мы все неистовствовали. Руки на плечах, галстуки в воздухе, мы громко подпевали. Всем хотелось проснуться в городе, который никогда не спит, и почувствовать себя «номером один, царем горы», как пел Синатра.
Когда похмельный туман в голове рассеялся, я попыталась осмыслить пережитое. С одной стороны, это была демонстрация вопиющей чрезмерности. Я шла на La Paulée, ожидая встретить там собрание знатоков, ценящих чувственное богатство хорошего вина, а вместо этого мы безостановочно опустошали бутылки, каждая из которых в иных обстоятельствах могла бы стать лучшей за весь год. Мы еще не успевали насладиться вкусом того, что пили, как уже протягивали бокал за порцией чего-то нового.
Однако, несмотря на расточительство и обжорство, я вдруг поняла, что, как ни странно, все-таки нашла тех знатоков чувственного наслаждения, которых ожидала там встретить. Мне лишь нужно было пересмотреть свои представления о винном букете и о том, что значит смаковать вино.
Посетители La Paulée действительно получали удовольствие от выпиваемого вина, только необязательно посредством обонятельных и вкусовых рецепторов. Фестиваль La Paulée был своего рода лабораторией, доказавшей, что вкус рождается не только в носовой и ротовой полости, как принято считать. Мы смакуем мозгом.
