“Двое грамотеев советуют продать землю, – размышлял Навот, – однако, образованные говорят не то, что сами думают, а что другие до них думали. Посему я должен спросить человека приближенного к престолу небесному. Я пойду в Иерусалим, разыщу Эльяу. От него услышу слово Божье, слово истинное. Что он скажет мне?”
И Навот пришел в Иерусалим, хоть и не праздничный день был, и отыскал Эльяу, и попросил помощи.
– Праведный Навот, зачем Ахаву виноградник твой? – первым делом спросил пророк.
– Царь хочет Изевели угодить, чтоб развела цветы, – ответил Навот.
– Ты ведь землепашец, Навот!
– Потомственный!
– Не гоже крестьянину землю-кормилицу из рук выпускать пустяков ради!
– Да, Эльяу…
– Неужто ты, верный поборник мой, захочешь многобожнице услужить?
– Нет, Эльяу…
– Вот еше причина не отдавать виноградник!
– Да, Эльяу…
– Откуда сей надел у тебя, Навот?
– Отец, и дед, и прадед, и отец прадеда и так дальше – все владели им!
– Нельзя наследие отцов чужому уступать! Ты хочешь пред Богом согрешить?
– Нет, Эльяу…
– Откажи Ахаву!
– Что сказать ему?
– Молви: “Сохрани меня Господь, чтобы я отдал тебе наследство отцов моих!”
– Робею я так дерзко отвечать царю!
– Язычеству пособник не заслужил иного! А я тебя не дам в обиду!
– Благодарствую, Эльяу!
– Запомни, Навот: коли ослушаешься, лишу тебя расположения моего, – изрек пророк.
Простолюдин Ахав и царь Навот
1
Ахаву донесли, что Навот принялся искать советчиков. Словно мало крестьянину этому щедрости монаршей, будто торговаться намерен с государем и честью оказанной пренебрегает. Наконец, вернулся Навот из Иерусалима. “Не гоже мне идти к нему за ответом, словно о милости просить, – размышлял Ахав, – он сам должен ко мне явиться и желание мое исполнить!”
Навот медлил, а монарху невтерпеж было порадовать себя и Изевель желанным даром. И, скрепя сердце, он во второй раз пошел в дом к землепашцу и утешился, говоря себе, мол, коли начал хорошо, то и кончай не хуже – пусть знает народ, как прост и добр царь.
Навот увидал высокого гостя и побледнел. “Здравствуй, сосед, – промолвил Ахав, сверля взглялом хозяина дома, – видишь, вновь я у твоего порога, точно простолюдин за милостью к господину явился. Ударим, что ли, по рукам?”
Навот отвел взгляд, не вынеся устремленных на него гордых очей. Потом ободрился, вспомнив обещанную защиту пророка, вдохнул поглубже, устремил глаза на царя и выпалил роковые слова в точности, как учил его Эльяу: “Сохрани меня Господь, чтобы я отдал тебе наследство отцов моих!”
Пришла очередь Ахава побледнеть. Когда робость говорит, гордость слишком молчалива. Ни слова не вымолвив, монарх вышел из злосчастного этого дома и вернулся в свои покои.
2
“Поделом тебе, владыка мягкосердный! – не щадя, корил себя Ахав, – вот как чернь за добро платит! Да разве могу я не по-хорошему, а силой завладеть землею подданного? Нет царю такого предпочтения в законе. А я в государстве своем первее всех законам подчиняться должен!”
Ахав взошел на ложе свое. Лежал на спине, смотрел в потолок, страдал. Не привык видеть затеянное неисполненным. Спросил бы кто его, от чего больше терзался – от того, что Изевели не потрафил или по причине гордости уязвленной – и не знал бы Ахав ответа. Весь день напролет, пока не стемнело, не ел и не пил от горя и бессильной ярости.
Вошла Изевель и увидала, что мрачен муж, лица на нем нет, и пища и питье не тронуты. “Не захворал ли?” – встревожилась жена. Пришлось Ахаву открыться, какой сюрприз задумал сделать ей, и как все плохо вышло. “Каким языком отказал тебе Навот?” – спросила Изевель. Он так сказал мне: “Не отдам я тебе виноградника моего!” – ответил Ахав, и значение произнесенных им слов понравилось ему.
“Негодяй! Смерд чумазый! – вспылила Изевель, – дерзить царю и благодетелю! Так и сказал, мол, не отдаст тебе виноградника своего? Выходит, тебе не отдаст, а другому, глядишь, отдаст?” Ахав помедлил, потом ответил: “Да, Изевель, так и сказал. Пожалуй, права ты – другому отдаст…”
Воцарилось молчание. Изевель негодовала. Гневу всегда есть причина, да надо ли искать ее? Ахав же думал, что никак нельзя оставить без последствий это дело. Унижение не прощает обид, гордость всегда возместит свой убыток. Не под силу ангельская кротость сердцу царскому. Да и неужто не порадует супругу? Однако, нет для него законного пути. Для него нет. Да разве один он?
“Хорошо, что я чуток переиначил слова Навота, – размышлял Ахав, – они воспламенили Изевель. Я бросил камень в воду, посмотрим, как далеко круги разойдутся. Я царь, я иудей, в государстве моем изральском я буду образцом законопослушания. Но Изевель, мною возлюбленная и преисполненная любви ко мне – чужая закону нашему, и вере, и духу тоже чужая. Убеждена она, что правда ее правее нашей правды, и посему, что б ни случилось дальше, я совести ее ущерба не нанес!”
