Не знай я его хорошо, решила бы, что он нервничает. Но из-за чего – я не могла понять. Пока папа передавал чай, у меня была возможность как следует незаметно разглядеть Джимми. Похоже, не я одна плохо спала в последнее время, если судить по темным кругам у него под глазами.
– Так что, у вас есть, чем украшать? – кивнув на елку, спросил Джимми, когда его чашка опустела.
– Хочешь нам помочь?
– Нам? – переспросил папа. – Ну нет. Я свое дело сделал, остальное на вашей совести.
– Тогда я принесу коробку. Она на чердаке?
Я думала, что кто-нибудь из двоих или оба сразу вскочат с места и предложат свою помощь. Однако когда папа действительно начал подниматься, Джимми метнул на него предупреждающий взгляд.
– Ты же сама справишься? – утвердительно спросил он.
– Конечно, – ответила я, поняв неприкрытый намек, и вышла из комнаты.
Опуская чердачную лестницу и устанавливая распорку, я даже не заметила, что недовольно бормочу себе под нос, и опомнилась, лишь увидев горящие зеленые глаза Кицци, с любопытством наблюдавшей за мной с перил.
– Ты такая же, как они, – сказала я.
Кошка с высокомерным негодованием спрыгнула со своей обзорной точки и метнулась прочь.
Ясно, Джимми хотел избавиться от меня, чтобы поговорить с папой тет-а-тет. Наверняка сейчас пересказывает ему мою – возможно, немного сумасбродную – теорию, убеждая, что со мной далеко не все в порядке. Просто класс. Только отец перестал опекать меня как больную, поверив, что «амнезия» скоро пройдет, – на тебе, теперь опять начнет надо мной трястись! Такое предательство со стороны Джимми здорово меня разозлило. Конечно, я не просила его хранить молчание, но, казалось бы, после стольких лет дружбы мог бы и сам догадаться.
Треклятую коробку с елочными игрушками, как обычно, пришлось искать куда дольше, чем я думала. Пока я наконец обнаружила ее, убрала лестницу на место и спустилась, разговор между двумя мужчинами, о чем бы они там ни секретничали, был уже закончен. При моем появлении они уже делали вид, что обсуждают футбол, которым оба никогда не интересовались.
Когда я принялась открывать коробку, папа встал, преувеличенно зевая и потягиваясь.
– Пойду-ка я, пожалуй, спать.
Я в изумлении взглянула на висевшие над камином часы.
– Еще ведь даже девяти нет!
Он действительно покраснел, или в комнате просто было жарко натоплено?
– Правда? Ну да все равно. Иногда не мешает лечь пораньше. Доброй ночи, Рейчел. Пока, Джимми.
Дождавшись для верности скрипа лестничных ступеней под его ногами, я сердито набросилась на друга:
– Я знаю, что вы тут обсуждали у меня за спиной!
Джимми повел себя как-то странно – вместо ответа он замялся и… да, определенно щеки у него зарделись. Я даже вновь оглянулась на весело игравшее в камине пламя. Или у нас и впрямь слишком жарко, или происходит что-то в высшей степени подозрительное.
– Ты рассказал ему, так ведь? – добавила я, когда стало понятно, что Джимми ничего не хочет сказать в свою защиту. – Передал мою версию того, что случилось.
Смущенный румянец мгновенно сменился облегчением.
– А, вот ты о чем… Нет, конечно, нет! Я ни за что не стал бы!
Его голос звучал так искренно, что я тут же поверила.
– Тогда зачем ты отослал меня из комнаты?
Джимми смущенно моргнул, но ответил совершенно спокойно:
– Никто тебя не отсылал. Ты пошла за елочными игрушками.
Я сузила глаза и посмотрела на него долгим взглядом, наверняка памятным Джимми – я всегда так делала, когда мне что-то не нравилось в его словах. Однако на сей раз это не подействовало, рассказывать мне все он не собирался.
– Давай-ка начинать. Елка большая, не до утра же возиться.
Когда наряжаешь рождественскую елку, невозможно оставаться в плохом настроении. Есть что-то такое в мерцании огоньков гирлянд и блеске хрупких стеклянных фигурок, отражающих пламя камина, что буквально вытягивает из души все негативные эмоции, как бы сильно ты за них ни цеплялся. По просьбе Джимми я отыскала у папы диск с рождественскими песнями и организовала негромкий фон. Под музыку, работая в четыре руки в приятном необременительном молчании, мы иногда соприкасались пальцами, когда оба тянулись за одной и той же игрушкой. То ли нам обоим нравились яркие и цветастые, то ли это было лишним подтверждением того, как сходно мы мыслили.
Елка между тем становилась все краше. Никакой утонченной скромности – вся она светилась и переливалась, как Лас-Вегас ночью! Для полного эффекта предстояло только развесить мишуру. Уворачиваясь от колких иголок, я осторожно протиснулась за ствол и попросила Джимми передать блестящую длинную гирлянду. Моя рука просунулась сквозь ветки за украшением, но ощутила лишь легкое касание пальцев Джимми.
– Я так больше не могу.
Слова будто вырвались у него помимо воли, в них звучало что-то близкое к отчаянию. Ничего не видя за ветками, я проговорила:
– Ну ладно. Мы ведь уже почти закончили. Я и одна справлюсь.
– Да я не об этой чертовой елке! – теперь уже с подлинной м?кой в голосе воскликнул Джимми.
Я попыталась выбраться из плена колючих веток, чтобы понять, что стряслось, но застыла, когда он добавил:
