О сказочном Париже Ирма лишь читала и слышала, так что по городу расхаживала с глазами ребёнка – знакомилась, однако, не столько с городом, сколько с Томасом. Он поражал интеллектом, любовью к поэзии и тем, что свободно играл на скрипке и рояле, но шок испытала, узнав, что её знакомый – парфюмер и владелец крупнейших в Германии парфюмерных магазинов. Большой заказ Томас сделал в бюро парфюмерной фабрики, пропитанной сладким ароматом стойких духов.
Картинные лица ухоженных продавцов с вкрадчивыми голосами… Позолоченные дверные ручки… Стерильная чистота… Это было непривычно не только для её провинциального городка, но, пожалуй, и для всей Сибири – смахивало на жизнь придуманную, не настоящую.
Ирма робела, но Томас, чувствовавший себя, как рыба в воде, придавал ей уверенности, и она становилась обычной – непосредственной и жизнелюбивой. Он договаривался с поставщиками, сопровождал её по музеям и магазинам, покупал дорогие наряды. От излишней щедрости она чувствовала неловкость: «Куда я в этом?», но вежливый и внимательный жених убеждал, что она «корольева» и что «так быть надо».
Их путешествие заканчивалось через неделю. Погружённый в какие-то дела, Томас уходил рано, Ирма оставалась в гостинице. Прохаживаясь в небольшом радиусе возле, размышляла… Её никогда не баловали. Ни ласк, ни поцелуев родителей не помнила: то поливала и полола огород, то в доме прибиралась. И только в городе убегала иногда в кино либо на танцы. Однажды вечером, когда лежала она уже в постели, Томас решил её побаловать – начал рассказывать Märchen.
– Märchen? Это что?
– Это сказка длья дьети. Ты мой дьети.
И память сработала фотовспышкой: да она же это слово от матери слышала!.. На русском в семье говорили коряво. Старались овладеть… Однако в одночасье вытравить родной язык невозможно – немецкие слова выскакивали. Нетерпимость к немцам во времена войны убила то, чем гордятся, – национальные чувства. И дети, как правило, стыдились, что им выпало несчастье родиться немцами, – говорить по-немецки стеснялись. Смысл жизни видели в хлебе и в том, чтобы уйти от оскорбительных слов «фриц» и «фашист». Боясь быть поднятыми на смех, о путешествиях по миру не мечтали.
Эти мысли теснили грудь, рождали бурю эмоций, и она уткнулась в подушку: «Почему об этом никогда не думалось? Неужто только потому, что не была в заграницах?..» Она не знала языка и не могла объяснить, что благодарна Томасу за начинающееся прозрение: о другой жизни не догадывалась, а о таких странах, как Франция, думалось, как о далёких планетах на уроке астрономии. Любить и учить язык «фашистов» мог только ненормальный! И не учили. И было то хорошим тоном. И не мудрено, что она утратила язык, – обида росла, зрела и вылилась в приступ слёзного удушья.
Чтобы подобные сцены не повторялись, Томас велел сопровождать его в деловых встречах.
Турне по Франции сменили немецкие земли, где разъезжали уже в «Мерседесе». Пять дней отдыхали у матери Томаса, что жила в огромном двухэтажном доме, фасадная часть которого была обращена к белокрылым парусникам на море; тыльную охранял зелёный колдун – лес. Всё располагало к любви, и «молодые» наслаждались друг другом – катались на яхте, купались в бассейне, много общались с матерью. Ирму смешил её забавный русский – оказалось, русский дед матери Томаса владел в России тремя заводами, но после Октябрьской революции им пришлось бежать.
Из шестерых внуков мать Томаса, самая маленькая, была шалуньей и непоседой. Пока жива была бабушка, говорили на русском, и мать, смеясь, вспоминала её ругань: «Я те жопу надеру». Родители приложили максимум усилий, чтобы последняя дочь получила университетское образование, а она, в свою очередь, дала образование двум своим сыновьям.
– Ты встретил женщину из страны, что является твоей второй родиной, – одобрила мать выбор сына. – Это судьба…
Побывав во многих, как казалось Ирме, райских уголках, они заехали в Берлин, к дочери Лидии. Об изменениях в жизни матери она ничего не знала; Ирма с Томасом гадали, как произойдёт встреча. В безветренных сумерках нажали на кнопку знакомой двери.
– Ма-а-ма? Ты-ы? – светлая пижама оттеняла модную темноволосую стрижку Лидии.
– Как видишь.
– Откуда?
– Из турне по Европе.
– По Европе? Зачем? – сморозила дочь.
– Ты меня впустишь? – засмеялась Ирма с чемоданом у порога.
С нижних ступенек поднимался Томас, и Лидия рассмеялась. На голоса вышел её муж Генрих, и начались рукопожатия. Лидия собрала на стол, Томас позвонил дочери и предупредил, что приедет ночевать.
– А говорила… «как с лунатиком», – упрекнула Лидия.
– Я уше немношко говорьить на русский, – улыбнулся Томас.
– А я немножко немецкий, – засмеялась Ирма.
– А я не сомневалась, что «проба» окажется удачной, потому и адрес дала, – и все рассмеялись. В конце непринуждённого застолья Генрих заявил, что тоже хочет овладеть русским.
– Без проблем, – усмехнулась Лидия, собирая со стола посуду, – запишись на курсы в Русском Доме, только не ленись учить слова.
