Однако мои надежды на то, что визит этот будет кратким, оказались недолговечными. Ближе к вечеру прибыли два огромных сундука и были торжественно доставлены наверх, в комнату Джульетты: я вдруг ощутила, что мне необходимо подышать свежим воздухом, подвигаться. Так что, захватив с собой Чу-Чу моего китайского мопса, я спустилась к пруду, где Чу-Чу ежедневно кокетничала с рыжим бельчонком, причем последний откровенно отказывался признать в ней собаку. По дороге я обернулась и посмотрела на дом. В тот момент я не осознала, что в нашем бывшем изоляторе вдруг дернулась занавеска. Вглядевшись пристальнее, я решила, что это мне просто показалось— никакого движения в окне больше не было. Возле пруда я уселась на скамейку, которая не была видна из дома, и попыталась спокойно обдумать, что же произошло.
Пруд был совершенно спокойным. В его верхней части, куда с холмов стекали воды Каменистого ручья, было мелковато, но возле запруды, где я сидела, темнело глубоководье. Остатки весенних полевых цветов, словно небольшие пестрые островки неправильной формы, окаймляли берега пруда, вода слегка перехлестывала через красную каменную стену, обдавая веселыми брызгами траву. Было довольно-таки прохладно, и я вдруг почувствовала озноб. Окликнув Чу-Чу, которая нашла желудь и теперь изображала из себя белку, я встала и направилась в дом.
Прежде чем переодеться к ужину, я поднялась по лестнице в наш изолятор. Там все было по-прежнему, однако, повинуясь какому-то необъяснимому импульсу, я заперла дверь, ведущую с лестницы в этот отсек, а ключ забрала с собой. Положила его среди носовых платков в верхнем ящике своего комода, и когда пришла Мэгги, чтобы помочь мне переодеться к ужину, я показала ей, где лежит ключ. Она в ответ громко засопела.
— Эта дама страдает от чрезмерного любопытства и вечно сует нос в чужие дела, — заявила она. — Всегда такой была и никогда не изменится. Но что ей понадобилось там, наверху?
— Мэгги, я ведь не уверена, что она действительно побывала в изоляторе.
— Нет, нет, она явно что-то замышляет— продолжала Мэгги, похлопывая щеткой по моей голове, как, бывало, делала, когда я была еще ребенком. — А что я вам говорила насчет этих ворон? Одно хорошо— что ваша матушка не дожила до этих дней, мисс.
Наши с Мэгги разговоры чем-то напоминают беседы с английской королевой, когда собеседник августейшей особы то и дело перемежает речь почтительным «мэм»— словно запятые расставляет. Порой я для нее «мисс», порой»— нет. В глубине души она по-прежнему считает меня той самой малышкой Маршей, которая строит рожицы, когда Мэгги резко натягивает её волосы, и за которой надо тайком проследить, не забыла ли она вымыть уши. Однако в тот день она была настроена очень серьезно. Я поняла это, когда она извлекла одно из моих лучших вечерних платьев и принялась откровенно поддразнивать меня, будто я не решусь его надеть.
— Не позволяйте ей относиться к вам свысока, — наставляла она меня, помогая мне натянуть платье через голову. — Выглядите вы куда лучше ее, а что касается той женщины, которая приехала с ней…
Здесь у нее просто не хватило слов. Рывком она одернула на мне платье и отступила назад, дабы оценить свое творение.
— Пусть только попробует с вами потягаться! — мстительно воскликнула она.
С Джульеттой в тот вечер я снова встретилась лишь в половине восьмого. Она спустилась вниз в длинном серебристо-сером произведении искусства, рукава которого были оторочены полосками лисьего меха. Было еще совсем светло, и в неярких лучах солнца, проникавших сквозь большие окна гостиной, лицо ее казалось более помятым и утомленным, чем утром. Вокруг глаз залегли глубокие тени, и, несмотря на всю свою деланную беззаботность, выглядела она чем-то встревоженной. От прежней ее веселости не осталось и следа. Джульетта была раздражена и явно нервничала.
— Боже, какой яркий свет! — воскликнула она. — Я бы обошлась коктейлем, если ты, конечно, сумеешь его приготовить.
— Сейчас все принесут.
— Слава Богу, — отозвалась она. — В былые времена это был херес. Помнишь? С тех пор я даже видеть его не могу.
За коктейлем она расслабилась и съела весь ужин за милую душу, однако от десерта отказалась.
— Я должна следить за фигурой, — заявила Джульетта. — Мне ведь тридцать два года, и вечно выглядеть на двадцать пять я не смогу. Интересно, как это ты ухитряешься оставаться такой стройной?
Ей было побольше тридцати двух, и я это знала, однако придержала язык.
— Я много упражняюсь. А еще у меня куча дел— приходится крутиться.
Нашу трапезу никак нельзя было назвать приятной, несмотря на начищенное до блеска серебро и старания Лиззи. Порой надолго повисало молчание, нарушаемое лишь спокойными движениями Уильяма да тихим плеском волн за окнами. Внезапно Джульетта гневно воскликнула:
— Боже, как же я все тут ненавижу!
