Теперь ему еще предстоит придумать подходящее название для неосвоенной частички воздушного пространства. Пусть она пока будет называться «Aerra-Inkogtina». Уж очень она когтистая да царапучая.
. . .
Рассудительный Герральдий обращается к импульсивному Герральдию с призывом об окончательном отказе от плевка во внешний мир:
– Из окружающего нас мира необходимо брать самое лучшее. А из себя выпускать в мир также самое полезное. А все плохое в себе необходимо преобразовывать, прежде чем выпускать на волю…
Придирчивый, но предусмотрительный Герральдий уже потеет, чтобы не терять времени. И похоже, не собирается опровергать доводы напутствующего Герральдия. Выныривает из парилки и, отдуваясь, салютует веником сопарнику.
– С легким паром! – сообщает сам себе Герральдий и закругляет нравоучительную лекцию. Лекция откатывается в сторону и загромождает собой выход из бани, откуда доносятся возмущенные возгласы впечатлительного Герральдия:
– Хорошо, хорошо! Я не буду плеваться в мир.
Грядет банкетный час торжества справедливости…
. . .
Стекая свободной половиной часа на дно сферического аквариума с каплеобразной золотой рыбкой, Герральдий раскачивается перед задумчивостью Хопнессы. Синхронные волны убаюкивают Герральдия.
Хопнесса обвязывает Герральдия дымонепроницаемым коконом:
– Что-нибудь выяснил?
– Яслно одлно, врлемя безлмерлно! – доносится булькающий голос.
– Ясно одно – время безмерно, – связывает Хопнесса прозвучавшие слова.
Пух-х-х! – в специальном отверстии исчезает трубка Герральдия.
«Посмотрим, что уготовано нам в следующем часе…» – ехидно фыркают недоверики.
– Посмотрим, что уготовано нам в следующем часе! – старательно поскрипывают перьями радивые доверики.
Беззаботная оранжевая точка начинает увеличиваться, раздваиваться, растраиваться и, наконец, все эти множественные части растаскиваются цепкими коготками в разные стороны. Получается паутинка. Она растягивается, растет и поглащает Герральдия своими огненными сетями. Вместо паука – вертикальный черный глаз, на фоне которого золотистая паутина с Герральдием внутри опять кажется маленьким огоньком. Огонек угасает и рассеивается едким дымком. В воздухе пахнет паленым.
Ватзахеллы к сильным и здоровым не заявляются. Пора звать на подмогу Геогрифа. Где эта его пресловутая громогласная раковина?
. . .
Самое время рассказать продолжение истории о человеке, которому все безоглядно верили. В частности, о том, как однажды он стал невидимым.
Человек этот был простым неизбалованным мужем, когда взялся выполнять ежедневные утренние и вечерние упования. Затем – раннеутренние, позднеутренние, полуденные, послеполуденные, дневные, ранневечерние и поздневечерние. Когда он усвоил упования, он начал чаять близости родных, соседства близких, родства знакомых, бытия живых и мертвых, жизни смертных и бессмертных. И наконец, когда все его мелкие и крупные пожелания слились в единый непрекращающийся поток стремлений, человек этот исчез из поля всеобщего зрения. Перед исчезновением он сообщил, что очистился и не может воспринимать в себя ничего – даже воздуха. Далее обнаружилось, что его неутомимый голос разносится вблизи дорог дальнего следования в разных уголках планеты, периодически извещая о мире, полном чудес и распахивающем свои гостеприимные объятия всем страждущим. Теперь его официальное прибежище базируется на пересечении первой и второй биссектрис Унимерианского треугольника.
. . .
Герральдий непроизвольно утрачивает всяческий покой, как только ощущает толику мощи, превращающей обыденность в загадочность. Когда же ему удается совладать с собой и обрести душевное равновесие, начинают происходить удивительные вещи. Герральдий обнаруживает простую закономерность всякий раз, как только глаза открываются сами собой, – он оказывается в мире, полном чудес. «Может, и вовсе не закрывать глаза?» – озадачивается естествоиспытатель.
Однако пора в поход. Герральдий трубит полный сбор:
– Так! Слушай мою команду. Лаптям, телогрейке и вжикающим штанам – вольно. Остальным объявляется готовность номер один плюс-минус пять минут.
Перед Герральдием выстраивается шеренга сверкающей обуви:
– На-пррравый-левый-рррасчитайсь! – рявкает крайний ботинок с круглым красным носом.
– Отставить! Я надену вот эти, – Герральдий указывает на пару неразлучных сапог. – Два шага вперед, ать-два! Всем отбой.
Ни разу не надеванные штиблеты вяло расползаются по сушилкам, отбивая чечетку.
Герральдий сидит на подоконнике, поджав ноги, как большая птица на яичной кладке. Сверху за ним внимательно наблюдает Хопнесса.
Герральдий отчитывает собственную тень:
– А почему вы все время смотрите в сторону, когда я с вами разговариваю?
– Потому, что свет падает сбоку.
– А как он должен падать, чтобы вы смотрели на меня?
– Свет должен быть направлен мне в затылок.
Четыре «п» – это принцип перспективы птичьего полета.
Геральдий одним вдохом втягивает ноздрями генеральный план местности. Теперь он видит и слышит окружающее глазами и ушами знакомого города. Ему ведомы чувства каменного организма:
