И вот, сейчас я сижу у себя в офисе и, как какой-нибудь старый пердун, составляю завещание. И пишу это послание тебе. Никогда бы не подумал, что соберусь умирать так рано. Но, кажется, я уже столько всего наделал, что мне лучше будет умереть. Во всяком случае, смерть — это меньшее из тех страданий, что готовит мне жизнь. К тому же, смерть предоставит мне и своеобразный отдых от всех этих больных придурков, ходящих на грани между нервным срывом и психическим заболеванием.
Ты когда-нибудь думала о смерти? А когда-нибудь составляла завещание? Между прочим, это неплохой способ выяснить, чего ты достиг. Чего ты стоишь. Что ты дал этому миру. Что ты оставишь после себя.
И чем больше ты сделал, чем больше строк будет в твоём завещании, тем меньше тебе захочется оставлять всё это. Оставлять людям, которые палец о палец не стукнули, чтобы всего этого добиться.
Эта собственная элитная клиника, этот особняк за городом, эта дорогая машина, эта квартира в центре Москвы, этот банковский счёт с крупной суммой на нём, думаешь, всё это так важно, когда ты узнаёшь, что ты уже практически труп? Хрена с два.
Но всё равно ты знаешь, что всё, что у тебя есть — это твоё и только твоё, потому что ты сам это сделал. Что это такое? Жадность? К чёрту её. В жопу. Когда сам для себя решаешь, что ты уже почти умер, начинаешь врубаться, что не так уж оно и важно, то, чего ты добился.
Это не так легко, понять, что ты всю свою жизнь ходил по кругу и вместе с хорошими вещами делал много зла. Ты жил какими-то своими, как тебе казалось, важными целями и не замечал действительно важного. Того, что рядом с тобой. Ты не думал, что воздух, которым ты дышишь, на самом деле прекрасен. Ты не так уж часто задумывался о прекрасном. Ты постоянно шёл к своим целям. Ты не хотел признать, что твоя дочь — урод, а твоя жена — алкоголичка. Ты думал, что тебе и семья-то на хер не нужна, в то время как на самом деле оказалось наоборот.
Я думал. Не ты.
Самое главное моё пристрастие — женский пол. Но не просто женский пол. Не какие-то там мои ровесницы или хотя бы лет на десять младше меня. Они уже в своём возрасте походят на старых разбитых потасканных шлюх. У них начинает отвисать сало, появляются морщины, лицо стареет, становясь с каждым годом всё страшнее и страшнее, особенно после подъёма и без макияжа.
Кто назвал женский пол прекрасным? Я бы назвал его иначе. Женский пол не прекрасен. Женский пол — временный пол. Почему? Красота временна, она живёт где-то на промежутке между пятнадцатью и тридцатью, ну, максимум, тридцатью пятью годами. Плюс к тому, после двадцати пяти-тридцати лет все бабы начинают повально деградировать. Тупеть.
Осев в какой-нибудь конуре и достигнув статуса, именуемого стабильностью, набив брюхо жиром и нарожав детей, они все вдруг подсаживаются на мыльные оперы, ток-шоу и низкокачественные детективчики в формате покет-бук и бьют себя пяткой в грудь, что они стали мудрыми. Нет, они не отупели. Они стали именно мудрыми.
Ага, мудрыми.
А взять эти их климаксы, молочницы, ПМС, рак груди и гинекологические заболевания — так это вообще что-то с чем-то. Они начинают медленно сходить с ума, вонять потягой, как какой-нибудь рабочий на стройке, и превращаться в бешеных сук, срывающихся на всех подряд по любому поводу.
Дойдя до такого состояния, они обычно и приходят ко мне, рассказывая свои тупые жизненные истории и то и дело удивляясь, как же это так произошло, что они вдруг тронулись. Моя так называемая профессиональная этика не позволяет мне высказывать им моё собственное мнение о них, но так уж вышло, что я с лёгкостью могу выложить это здесь.
Ты уж извини, конечно, но здесь я выкладываю всё, так сказать, без обиняков и притязаний. Я не хочу быть неискренним с тобой сегодня, хотя бы в этот раз. Хотя бы раз в жизни я хочу поступить с тобой честно. Именно поэтому ты это читаешь.
Ну, я надеюсь, что читаешь.
Итак, именно таких вот женщин я как раз и не перевариваю. Что до моего пристрастия, то нравятся мне девушки помоложе. Крайний возраст — двадцать пять. Не старше. В этом возрасте бабы ещё свежи и молоды, красивы и сочны и, естественно, не так тупы, но при этом всё ещё наивны. Но если бы я знал, что как раз та самая стабильность, которой достигают бабы после тридцати, буквально спасает мужиков, сейчас я бы сделал всё совсем по-другому. Но, к сожалению, уже поздно. Сейчас вся моя жизнь — это моё завещание. И это послание. Моя последняя воля.
Последняя воля усопшего меня.
Это последнее, что я должен сделать.
Чтобы уйти со спокойной душой.
Вчера она мне сказала: умри.
Я серьёзно, так и сказала. Та самая девушка, которую я люблю. И ненавижу. Которую я спас от смерти. В которую я вдохнул новую жизнь.
Она сказала:
— Ты мне не нужен.
Я к ней слишком требователен?
— Но ведь я спас тебе жизнь, — говорю я. — Теперь она принадлежит мне.
— Чушь. Ты что несёшь? Сдался ты мне.
Когда она была на грани смерти, она во мне нуждалась. Теперь же она от меня избавляется. Когда я её уже спас.
Отработанный материал здесь совершенно не причём.
