— А что мы можем сделать? Будем ждать оглашения приговора и его незамедлительного исполнения. На помилование я особенно не рассчитываю.
В ответ на мою пессимистическую констатацию факта полной капитуляции без попыток выдержать осаду за шаткими стенами крепости, построенной из мегалитов[3] оправданий, эта троица обменялась последовательными недоумевающими взглядами, очевидно, вознамерившись вычертить телекинетический треугольник, чтобы выяснить у соседа, что же это я, собственно, имею в виду. А чего тут удивляться и не понимать? Не надо обладать способностями к инсайту, чтобы предугадать реакцию начальства на наш сверхфеноменальный провал. Можно и банальной логикой обойтись. Вот факты, а вот и вытекающие из них закономерные последствия: виноваты, значит, будем отвечать по всей строгости dura lex. К гадалке не ходи.
— Ты что, хочешь сказать, что уже знаешь, кто убийца? — Галина Сергеевна полувосторженно-полунедоверчиво вздернула свои тонко подведенные бровки.
На сей раз пришел мой черед удивляться и играть в гляделки с подозрительно молчаливыми Лерой и Павликом. Никакого результата мои опыты не дали, из чего можно было смело сделать заключение, что или у меня начисто отсутствуют способности телепата, или мои юные коллеги совершенно утратили способность мышления.
— Какой убийца?! — почти возмущенно воскликнула я. — Вы о чем?! Не знаю я никакого убийцы! А Евгений Иванович не в счет, потому что это будет не убийство, а вполне правомерная расправа над недобросовестными сотрудниками.
— При чем тут Евгений Иванович? — сердито нахмурилась Галина Сергеевна, всем своим видом показывая, что синдром взаимного непонимания достиг своего апогея. — Я тебя про убийцу Эллочкиного мужа спрашиваю.
— Та-ак, — я едва сдержала улыбку: похоже, Костя вчера переусердствовал, исполняя мое поручение посвятить ребят в курс произошедших с нами событий. — Что-то я не пойму, у нас тут телестудия или частное сыскное агентство? Передачи снимать будем или отпечатки пальцев?
— Передачи снимать будем, — уверенно кивнул Павлик. — Больше того, нам с вами, Ирина Анатольевна, через час на выездной сюжет ехать. А отпечатки пусть милиция снимает. Только вы меня извините, но я этого так оставлять не хочу. Они же нам, можно сказать, репутацию подмочили и перед руководством распоследними идиотами выставили.
— Кто они? — ошалев от его напористости, спросила я.
— То-то и оно, что неизвестно, — вздохнул Павел. — Выяснять надо.
— Да что выяснять-то? — продолжала недоумевать я.
— Кто Сергея убил — вот что. Только не говорите, что вам самой это неинтересно.
— Не буду, — не стала я кривить душой и, только теперь поняв смысл начала его тирады, насторожилась. — Постой, что ты там про сюжет говорил? Куда нам ехать?
— В художественный салон.
— Зачем?
— Будем нашу новую героиню снимать. Светлану Лентаеву. У нее сейчас как раз выставка.
— Какая выставка?!
— Художественная выставка. Картины там всякие. Художница она. Эта… как это там… абстракционистка.
— Не абстракционистка, а сюрреалистка, — поправила Валерия.
— Да какая, блин, разница? Все одно мазня фиолетовая, словно ребенку-дауну баллончик с краской в руки сунули и на целый день одного оставили.
— Какое беспардонное заблуждение! — возмутилась Галина Сергеевна. — Тебе, Павел, явно не хватает эстетического образования. Как ты изволил выразиться, «фиолетовая мазня» — это у фовистов, нарочито детские рисунки — у примитивистов. Хотя даже в отношении них я готова с тобой серьезно поспорить. А среди сюрреалистов были такие знаменитые и великие художники, как Хуан Миро и Сальвадор Дали.
— Ну и что? — не сдавался Павлик. — Ничего великого я там не вижу. Бред пьяного сумасшедшего. Да они там через одного либо психи суицидальные, либо маньяки озабоченные. Прав был Никита Сергеевич…
— Да как ты…
— Так, — решительно оборвала я грозящий перерасти в настоящую войну спор о достоинствах модернизма. — Давайте оставим эти бессмысленные диспуты на тему высоких материй и объясним мне, что, собственно, происходит.
