– Так он что, нарочно ее подставил? И уехал нарочно, и садовника подговорил?
– Теперь я понимаю, с чего это Лоуэлл стал таким добреньким, – заметила гора.
– Так что же вам нужно, мистер Райделл? – пророкотал телевизор. – Вы так ничего и не сказали по существу.
– Работу примерно того же рода. Я хочу, чтобы вы сделали такое еще раз.
– Ох, Лоуэлл, Лоуэлл…
Гора сокрушенно покачала головой. Покатились вырванные из косичек комья глины, склон окутался пылью.
– Вы забываете, – заметил динозавр, – что работы подобного рода
– А что, если вам заплатит Лоуэлл?
– Лоуэлл не заплатит. – На огромном непроницаемом лице змеились и переплетались миллионы изображений. – Рассчитался бы за старое, и то спасибо.
– Ничего страшного, не заплатит Лоуэлл – заплатят другие. – Райделл и сам не понимал, вранье это или не совсем вранье. – Только вы должны выслушать меня. Всю историю, от начала до конца.
– Нет, – сказала гора. Только теперь до Райделла дошло, кто послужил образцом для ее внешности. Этот мужик, которого показывают иногда в исторических программах, изобретатель наглазников или какой-то там еще хрени. – Нам обрыдли халявщики – можешь, кстати, передать это Лоуэллу.
Гиганты начали блекнуть, рассыпаться на крошечные цветные пятнышки, первичные атомы виртуального мира; Райделл терял их, терял навсегда.
– Подождите, – крикнул он. – Есть среди вас кто-нибудь из Сан-Франциско?
– А что, если да? – Из расплывчатого, почти утратившего форму облака материализовался динозавр.
– И он вам нравится?
– Почему ты об этом спрашиваешь?
– Потому что он изменится, и очень скоро. Нашлись желающие переделать его по образу и подобию Токио.
– Токио? – Телевизионный водоворот принял на этот раз форму бешено вращающегося шара. – Кто тебе сказал?
– В Токио не больно-то развернешься, – заметила вернувшаяся из небытия гора.
– Выкладывай, – коротко бросил динозавр.
Что Райделл и сделал.
Шляпу Шеветта уже надела, а очки держала в руке. Покачивала очками и смотрела, как Райделл снимает шлем, вытирает со лба пот, кладет шлем на крошечный столик.
– Не врубилась я что-то в идею, – сказала она. – Крыша у тебя съехала, вот это уж точно. Вместе с карнизом.
– Очень может быть, – согласился Райделл. – Сколько там, кстати, с меня.
Оказалось, что изрядно. Остатков наличности едва хватило.
– На кой ляд было через Париж? – пробормотал он.
– Спроси чего полегче, – сказала Шеветта и встала.
Залитый солнцем город, с крыши этой крошечной, прилепившейся к устою коробки. Люк открыт. Слышно, как Скиннер перебирает свое имущество. Медленно наполняет картонный ящик предметами, которые я должен отнести вниз, туда, где торговцы старьем раскладывают свой товар на вытертых одеялах и грязных, насквозь промасленных кусках брезента. Осака далеко. Ветер приносит обрывки песни, стук молотка. Сегодня утром Скиннер поинтересовался, видел ли я в штейнеровском аквариуме щуку.
– Нет.
– Она не двигается, Скутер. Совсем не двигается.
Жаль, что я не поговорил с Фонтейном сам. Так он точно ничего больше не сказал? И он нашел велосипед? Плохо это, очень плохо. Она ж без велосипеда не может. Жопу до костей стерла, пока заработала. Он из бумаги склеен, внутри. Японская конструкционная бумага, как она там называется? Ни хрена ты, Скутер, не знаешь. Это ж твой долбаный язык. Забываешь его еще быстрее, чем мы… Трубки из этой бумаги, затем их покрывают арамидом или чем там. А она, она, думаешь, все так и оставила? Хрен там. Приволокла его как-то домой и три часа напыляла фальшивую ржавчину. Фальшивую ржавчину, ну вот ты, Скутер, ты можешь себе такое представить? И тряпьем старым оклеивала, раму, все подряд. Чтобы не выглядел новым. Вообще-то, от этого больше толку, чем от замков и всей этой хрени, точно больше. Знаешь, Скутер, как взломать криптонитовый замок? Домкратом от «вольво». Вольвовский домкрат подходит тик-в-тик, ну как нарочно подгоняли. Качнуть раза два – и пиздец котенку. Ими больше не пользуются, замками этими. А некоторые люди их все еще любят. Вон там лежит один такой, вон, посмотри… Я ее считай что нашел, на помойке подобрал. Они уже решили отвезти ее на тележке к концу моста, пусть город с ней разбирается. Да мы, говорят, и довезти ее не успеем, помрет раньше. А давитесь вы, говорю, конем, имел я вас в рот и в ухо. Затащил ее сюда, наверх. Сумел как-то. Почему? Потому. Вот ты увидишь, как человек умирает, так что, пройдешь мимо, словно это по телевизору?
Шеветта не понимала, нравится ей Лос-Анджелес или нет.
Но уж пальмы-то эти, это уж точно дикость.
По пути в город Саблеттов электромобиль чуть не полчаса тащился следом за огромным белым трейлером с надписью «ЖИВЫЕ ИНСТАЛЛЯЦИИ, НАНОТРОННАЯ РАСТИТЕЛЬНОСТЬ» по боку, вот там-то Шеветта и увидела эти деревья – зеленые, обернутые прозрачным пластиком верхушки, торчащие из кузова.
