— Вообще-то нет, как такового. Я хотел поинтересоваться, не собираешься ли ты выйти из тени и предупредить местные планетарные силы обороны о возможном враге?
— Тем самым либо спугнуть его, либо подставиться самим под удар? Пойми. Мы — единственный козырь, который есть у людей против зеркальников, микронианцев и Бог знает кого еще, а выйти из тени — значит раньше времени засветиться.
— Хм, — ядовито ухмыльнулся Виктор, — и когда же наступит это самое время выйти из тени? Может быть, когда от местных сил не останется ничего? Может быть, когда враг методично примется за уничтожение Протеи, а заодно и всех человеческих колоний? Или, возможно, когда зеркальники, истребив внешнее, внутреннее кольцо планет, окажутся на орбите Марса, Венеры и Земли?
— Тихо, ни кипятись, — миролюбиво улыбнулся Гагарин-старший. — Ты понимаешь, что мы на войне? На самой страшной и непонятной войне, которую когда-либо знала человеческая история?
— Война везде одинакова, пап, не передергивай палку.
— Нет, сынок, далеко не везде. Есть войны захватнические, есть освободительные, и люди по одну и по другую сторону баррикад испытывают разные эмоции, идут на смерть с разными мыслями и чувствами…
— Но война воспитывает и из тех, и из других циников. Вот ты, например, я смотрю, уже очень давно работаешь на контрразведку, и при этом ежечасно, ежеминутно находясь дома, врешь матери, врешь мне, разыгрывая из себя порядочного инженера-конструктора.
— По-твоему, я непорядочный контрразведчик?
— Я этого не говорил. Я не знаю, каков из тебя контрразведчик, я говорю о человеке. Понимаешь? В любой ситуации, чем бы ты не занимался, нужно оставаться человеком…
— Вот именно по этому, — перебил Виктора отец, — я и вынужден был врать. Разыгрывать, как ты говоришь, из себя инженера. Ни тебе, ни ей не нужно было знать, что я занимаюсь чем-то опасным и подставляю по все опасное свою жизнь. Я не циник, как ты назвал меня, я всего лишь заботился о вашем душевном благополучии.
Виктор надулся, покраснел, от прилива эмоций.
— Мне ты мог бы рассказать, — буркнул он, уперев взгляд в одну точку по средине стола.
— И что бы это изменило? Ты начал бы дергаться, совершать лишние телодвижения, отвлекаться от своей работы и… вполне возможного, сейчас бы мы с тобой не обсуждали эти философские темы и планы по обороне Протеи. Кстати о планах, мы отвлеклись, ушли…эм…немного не в ту сторону.
Виктор вздохнул, постепенно успокаиваясь.
— Мое предложение ты слышал. Если ты думаешь подставить флот под удар зеркальников, то я пас. В таком действии я участвовать не намерен.
— Но ты понимаешь, что мы не имеем права высовываться?
— А право играть человеческими жизнями мы имеем? Кто дал тебе такое право? Во-первых, у тебя нет полномочий, во-вторых, двигать людьми как пешками, подставляя их под удар, — это аморально. Именно из-за этого когда-то были войны, и именно поэтому их нет сейчас.
— Если мы раскроем врагу все свои карты, вполне возможно, что нам вообще некого будет защищать в скором времени.
Вновь Гагарин-младший сделался красным, упрямо засопел, категорически не соглашаясь с доводами отца.
— Для меня, — прошипел он, — не существует понятия меньшего зла. Подставить под удар сто человек или сто миллионов — это одинаково плохо я… я недавно в этом убедился сам. И даже если смерь ста спасет миллиарды, я на это не пойду.
— А если в результате твоего промедления, твоих моральных колебаний эти самые миллиарды погибнут? Что тогда будет? Ты будешь, довольный своим гуманизмом, смотреть на то, как твои сто человек выжили и теперь мучаются оттого, что они — последние из числа людей во Вселенной? Иногда действие, даже омерзительное, даже такое аморальное и недостойное звания человека, лучше, чем преступное бездействие и колебания.
Виктор сглотнул. Он никогда не ожидал, что его отец сможет произносить такие слова и делать это таким будничным, холодным тоном.
