- Граф, позвольте вопрос, – начал Максим, когда они покрыли уже порядочное расстояние.
- Прошу вас, mon colonel.
- Скажите, Фёдор Иванович, велика ли, по-вашему, разница между дуэлью и убийством? Мне, к примеру, представляется, что это - один грех.
- Знаете, полковник, – стал отвечать Толстой после паузы. – Едва судьба делает entrechat[52], как многое начинает терять значение. Всё идёт по накатанной, да так, что и не свернёшь: выбор оружия, секунданты и прочее. Думаете, я рад? Поверьте, это тяжело… Нет, я не о грузе совести! Тяжело другое: сама мысль, что именно ты ответствен за жизнь другого человека и волен оборвать её или оставить… И решение д
- Знаете, – продолжил Толстой, не отрывая взгляда от луки седла. – Знаете, а ведь это неправда про меня и обезьяну… Слух распустил, конечно, не ваш Жерве – эта свинья лишь повторил чужую придумку. Узнать бы, чью…
Карканье над головой заставило спутников посмотреть вверх. На фоне черноты, готовой разразиться ливнем, кружили десятки, а может, и сотни ещё более тёмных теней.
- Право, полковник, я благодарен за откровенность. Другой бы, молча, держал за пазухой камень на мой счёт, улыбался притворно, но ваша душа – честная и светлая, что клинок фамильной сабли, – сказал Толстой серьезно, опять закрыл глаза, откинулся немного назад и застыл, переживая напряжение не в меру разоткровенничавшегося молодого позёра.
Кони шли медленно, противное чавканье грязи отсчитывало расстояние.
- Я искренне рад, Максим Константинович, – снова заговорил Толстой, – рад, что вы не спешите осуждать меня. Уверен, что в прошлом вашем не было ничего ужасного или демонически несправедливого, но все же…
Крыжановский оглянулся на спутника.
- И все же, вы не обвиняете, – Толстой покачал головой. – Это странно.
- Вы хотели сказать, что это la bizarrerie[53]? – спросил Крыжановский.
- Да уж, – усмехнулся Толстой. – Если вы, mon colonel, переходите на французский, значит, душу начинает бередить не меньше моего!
- Может, оно и так, – кивнул Максим. – А если вы уже пять минут как не ерничаете, значит, скоро наступит конец света!
Тут же, словно дождавшись этих слов, вверху разверзлись хляби небесные, и на путешественников обрушился ужасающий ливень. Одежда быстро промокла и перестала служить защитой от холода и влаги. Ноги лошадей увязали теперь по самые бабки. Путь стал казаться грязным и проклятым. Хотелось поскорее добраться хоть до какого-нибудь места.
30 сентября (12) октября 1812 г.
Безлюдное сельцо с утерянным названием в пятидесяти верстах от Москвы.
Очень и очень нескоро показалось придорожное село. Дождь прекратился, и острые рассветные лучи, пробившись в прорехи между тучами, косили вздымающиеся клубы тумана.
- J'ai un brouillard sur les yeux[54], – меланхолично пробормотал Толстой, кутаясь в плащ.
Когда приблизились к первым постройкам, Максим обратился к графу, который утверждал, что здешние места ему знакомы:
- Что за селение?
- Кто его разберёт? – ответил Фёдор беспечно. Крыжановский долго вертел потрёпанную карту, а затем молвил неуверенно:
- Вороново, вроде бы… Нет, не то. На карте сие место не обозначено.
Под копытами лошадей загрохотал деревянный настил моста через речушку, что текла на дне широкого оврага и делила деревню на две части. Верховые натянули поводья и остановились, настороженно оглядываясь. Беспокоило то, что вокруг – ни души, но ведь крестьяне обычно просыпаются ни свет, ни заря, стало быть, им уже пора появиться.
- Бабы-дети не орут, собаки не лают…, – процедил Толстой, – нет тут никого – всё живое разбежалось.
- Здесь могут быть французы! – напомнил Максим.
- Будет вам! Если и стоят в селе враги, то лишь небольшой отряд. Иначе в утренней тиши мы бы их уже услышали, – щёлкнул пальцами Толстой.
Ветер донёс запах пожарища. Казалось, огонь слегка затронул одну-единственную избу на краю деревни. Но, стоило только приблизиться, и картина прояснилась. Не изба это была, а церковь! А край деревни оказался её центром - просто, половина домов сгорела до основания.
Шагах в пятидесяти впереди раздался залихватский свист, а вслед за ним – пьяный хохот. Крыжановский рванул spornstreichs[55], как это прежде называл Мишель Телятьев. Звон подков служил полковнику кличем, внимание же всецело переключилось на руку, привычно выхватившую саблю.
За почерневшей, с завалившейся стеной церквушкой, шла забава. Встав кр
- Ответствуй, поп, куды схоронил церковное серебро! – рычал какой-то рыжий детина.
- Не убоись тело убивающих, а устрашись на душу посягнувших, – тонко голосил несчастный батюшка.
Когда Крыжановский на всём скаку вылетел из-за угла, мужичьё замерло, а Максим с удивлением понял, что рядом нет Толстого.
