Ефим хорошо знает, что нет более страшных, беспощадных врагов, чем близкие люди. Так что выходит, они с Данилкой станут врагами? Марфа с Глашей тоже? Во, натворил делов, завязал узелки, запутал и без того не очень лёгкую жизнь так, что и не знает, как распутать, развязать их, клубок житейский. Впору пойти к отцу Василию за помощью.
Тянуло сходить на своё любимое место, на берег Деснянки, к сосне, но что-то сдерживало, не позволяло, как в прежние времена пойти, посидеть. Может, случай с медведем повлиял? Возможно, но ступить на то место не решался, хотя желание и было. Тот страх, те чувства, что испытывал Ефим, лёжа под брюхом разъярённого зверя, не выветрились, не исчезли. Даже по ночам иногда вскакивает, потому как снится всё это, кошмары не оставили его сознание, приходят во сне, и ощущения всё те же, что и тогда, в яви.
– Дядя Фима, – мужчина не заметил, как подошёл сын Данилы Вовка и уже дёргал за рукав. – Дядя Фимка, папка просил прийти к нему.
– А где он? Зачем, не знаешь?
– Он в овине, крышу чинит, а зачем зовёт – не знаю. Но ребята на деревне говорят, что из города приехали партийцы, вместе с колхозниками ходят по хатам справных мужиков. Петька Акима Козлова сказал, что у них были, говорили с его папкой, обещали раскулачить и выселить к чёрту на кулички, если сам не вступит в колхоз.
– Не врёшь?
– За что купил, за то и продаю, – обиженно промолвил мальчик. – Только вы, дядя Ефим, поспешайте. Там, у нас в овине все справные мужики собрались, вас ждут. Ну, я побежал?
– Беги, беги. Скажи, что иду.
Всю дорогу только одна думка тревожила: «Неужели вправду выселят, раскулачат? А как же Марфа? Дитё?»
Уже за огородами встретил Никиту Кондратова. Тот подтвердил, что ходит по хатам бригада агитаторов во главе с двумя вооружёнными коммунистами из города. С ними и колхозная беднота. Семёна Курочкина уже выселяют, на том конце Вишенок ревмя ревут жена его Анна и трое дочек. Забирают из хаты всё, что попадёт под руки.
Двух волов, тёлку-летошницу стельную, корову уже повели на колхозный скотный двор, плуги, бороны, другой инвентарь загрузили на телеги, тоже увозят. Часть бедноты из амбара у Семёна выгребает последнее зерно. Плохо дело.
В овине, на подготовленном к молотьбе глиняном току, сидел на корточках сам хозяин. Аким Козлов пристроился на чурбачке, ещё пятеро мужиков расположились рядом, курили.
– Говори, Аким, – попросил Володька Комаров. – Говори, все собрались.
– Вот, я и говорю. Приходили ко мне двое из города, городские, незнакомые, при винтарях, с наганами на боку. С ними наши:
Никита Семенихин, Галька Петрик, Кузьма Лютый, ну, и ещё штук пять голытьбы колхозной. Набилась полная хата. Так я их попросил всех на улицу и там беседовали.
Никита начал. Мол, постановил колхозный актив вместе с их партийной организацией раскулачить меня, Акима Козлов, а семью со мной вместе выселить в дремучие незаселенные места. «Чего ж так?» – спрашиваю. Отвечает один городской, что постарше. Мол, есть указание партии большевистской об ликвидации на деревне кулака как класса и выселении его в тьму-таракань.
Аким встал с чурбачка, выставил вперёд ногу с костылём, обвёл всех пытливым взглядом.
– Дальше, дальше что? – поторопил Данила.
– А я и спрашиваю: «Как и кто определил меня с пятью детишками и с тремя хозяйственными десятинами земли в кулаки? Иль я не плачу налоги? Трещу, но плачу. Так в чём дело?»
– Ну-ну, а они что? – снова не выдержал Данила.
– Вот я и спросил. А мне этот городской, что постарше, и говорит, что партия большевиков хочет видеть всех крестьян в колхозах. А кто не хочет или упирается, тех будут раскулачивать как врагов советской власти и выселять к чёртовой матери. Вот так. А кто, не дай Бог, вздумает плохо этой власти сделать, того сразу к стенке, и ваши не пляшут.
– А ты что? – это уже Ефим от нетерпения подошёл ближе к рассказчику, ухватил за рукав. – Чего ж тебя не раскулачили?
– А я что – дурак, что ли? Жена моя Агаша в ноги кинулась, дети вслед за мамкой в один голос ревмя заревели. А я и говорю, мол, дайте время до утра, подумать надо. Даже перед смертью жертве дают последний шанс, а я чем хуже смертника? Так Галька Петрик, мол, ни в какую! Говорит, у его жёнки, у моей, значит, Агаши, кофт одних штук пять! Вот сука! Кофты успела подсчитать! Ей бы быстрее до сундука хозяйского дорваться. Плевать она хотела на колхозы и партию. Ей добро хозяйское скорее на себя напялить бы, стерва! – рассказчик смачно сплюнул, вытер рукавом усы.
– Вот и вся недолга, – Володя Комаров, мужчина под сорок лет, с аккуратной бородкой, нервно затянулся, присел на освободившийся чурбак. – Племяш из Борков прибегал утром. Рассказал, что у них пятерых раскулачили, отправили в район. И, говорит, в Слободе то же самое. Правда, кто из хозяевов согласился добровольно отдать всё и вступить в колхоз, того не трогали. Вот и думай: стоит ли, нет против ветра мочиться, холера его знает?
