– Ага, – снова заговорил старик. – Мужикам красивое нравится, я знаю, что говорю. Так же и пан тянулся к красоте твоей мамки, чего тут стыдного? Каждый мужик на чужую жёнку зарится, думает, что она смачнее, чем та, что каждый день под боком, вот так я тебе скажу. Жизня это, и не попрёшь против жизни. Хотя всё у вас, баб, одинаково, что ни говори, однако чужая в сам деле слаще. Но она, матка твоя, молодец, не подпускала к себе Казимира Казимировича. На деревне ничего не спрячешь, всё на виду, на глазах друг дружки. Тут тоже всё понятно: дело жениховское. Однако Прасковея себя блюла, и блуда, стыда с её стороны не было, народ это видел и понимал. Так и должна вести себя мужняя жена. Однако на языке была твоя матка у людей. Так куда от молвы людской деться? Я тебя спрашиваю, куда? На чужой роток не накинешь платок, народу нашему дай поговорить, посудачить, так ему и хлеба не надо. Вот то-то и оно, что никуда не деться в деревне от молвы. А молва что? Да ничто! Посудачили, да и будет, забыли, другие секреты поспели, об них речь вести будет народишко, а об Прасковеи и забылось бы всё. Люди это понимают, не смотри на них свысока. Не глупый народ, он всё видит и всё понимает. И что муж ейный, папка твой, заступился за жёнку, вынул пана оглоблей из седла, тоже по-житейски всё понятно. Даже смешно, но не стыдно, понимать надо. А в омут зачем? Вот это непонятно! Значит, дураки! Дитёнков одних сиротами оставили, а сами в омут. Зачем? Неужели мы не понимали, что это жизнь, и её жить надо, а не по омутам жизнями разбрасываться. Вот я говорю, люди понимали, а они – стыдно! Тьфу, Господи! Дурачьё, царствие им небесное. А теперь и ты, дурёха. У вас что, в крови этот омут чёртов? Может, закопать его?
– С чего ты взял, дедунь, про меня?
– А мы что, слепые, не видим, или глупые, не понимаем? Маешься ты без дитёнков, маешься. Конечно, плохо, когда баба не рожалая. Хотя бывает, жёнка как бы в завязанном мешке год – другой ходит, а потом как развяжется, как посыпятся ребятишки, что горох. Всякое бывает. Могет быть, и у тебя так с Ефимкой, кто ж его знает? Как бы ни было, но тут твоей вины нет, и стыда тоже. Чего ж тут стыдного? Что ж ты думаешь, что люди кругом непонятливые? Нет, конечно. Хотя дураки есть, но их не след брать всерьёз. А насчёт дитёнков, вон возьми меня. Я, может, тоже хочу с Юзей своей сродить себе сына заместо утопшего под Цусимой, ан нет! Не получается! Ну и что? Нам не жить? Дура ты, Глафира, вот мой сказ, – сделал заключение старик. – А глупости из головы выкинь, живи Богом данную жизнь, и нас красой своей да наливочкой радуй, итить твою в раз туды.
В тот раз не стала спорить или что-то говорить деду, однако разговор запал в душу, запомнился. Всё правильно. Умные люди делают вид, что так и надо с ней, с Глашей. Мол, нет дитёнков, значит так Богу угодно, и относятся спокойно, вида не кажут, не упрекают, не смеются, по глазам не бьют.
Вроде как правильно все говорят, рассуждают, а вот сами бы встали на её место, тогда бы она посмотрела на них, как бы они говорили, советовали. То-то и оно! Советовать, рассуждать – это одно. А вот так жить, зная, что ты обречена пожизненно быть без дитя, без своей кровинушки… Не услышишь детского лепета, не увидишь первых шагов, никогда не замрёт твоё сердечко от жалости, умиления, от любви, от сострадания к дитёнку, не задохнешься от запаха любимого, родного тельца – это как? Как жить? Боже, неужели она никогда не возьмёт на руки ребёнка, своего ребёнка? Это же высшее предназначение женщины, а она? Она лишена этого. За что? Кто лишил? Чем провинилась она, Глаша, перед Богом? И что сделать надо, какую молитву сотворить, какому Богу помолиться, куда сходить, чьего совета послушать, чтобы чувствовать себя полноценным человеком, матерью? Кто даст совет именно тот, что надо, которого требует, ждёт израненная душа Глаши? Нет ответа, как и нет совета. Сочувствие – да, она видит и ощущает почти на каждом шагу от мужа, сестры, а вот теперь и соседи Волчковы не остались в стороне, стараются рассудить, помочь остаться в жизни, жить, как и прежде, но без ребёнка, её ребёнка. А она уже не может и не хочет оставлять на волю случая, плыть по течению.
А зачем Ефим должен страдать из-за неё? Он что, обязан жить с такой пустой жёнкой? Для чего? Всю жизнь смотреть виновато на мужа, а ему всю жизнь видеть виноватый взгляд жены? Это же наказание, кара Господня! Ефим не должен страдать, нет, она не позволит. Она даст ему волю, освободит его перед Богом, перед людьми. И её страдания закончатся, вон и мамка с папкой просят, зовут. Чего уж там, переболеют и забудут. А её страдания закончатся, потому как нет страшнее раны, чем рана на душе.
С каждым днём Глафира всё сильней и чаще стала задумываться, уходить в себя.
