Он стиснул зубы, зажмурился, затряс головой, прогоняя наваждение, но тишина, нарушаемая лишь размеренным плеском речной воды, начала наполняться голосами. Ах, нет, он был всего один, но говорил на разный лад, то спорил и сердился, то смеялся и радовался, то рыдал и умолял, то одной лишь интонацией въедался в душу и вырывал из неё очередной кровоточащий кусок.
– Проклятье, – прошипел он, стирая с подбородка капли брызнувшей из носа крови. Сегодня темнота не окутывала его – она нависала, стискивала и стремилась забраться внутрь, просочиться сквозь расширенные зрачки и щупальцами протиснуться между сжатыми дрожащими губами. – Пора это заканчивать. Отпусти… Я не могу так больше. Мы здесь в последний раз, слышишь?
Хриплый вдох и выдох ослабили цепкую хватку сумрака, дышать стало легче, угольная пелена перед глазами разредилась, казалось, что с ног с громким лязгом упали оковы. Михаил легонько погладил пса по холке и хотел позвать его на их привычное место – удобно вздыбленный каменный выступ над самой водой, – но лабрадор вдруг вскинулся, приподнимая ухо, и снова принюхался, видимо, поймав на ветру непривычный для этого места запах.
– Ты чего это?
Пёс рявкнул и сиганул к кустам у самой верхней плиты так взбудораженно, будто в них пряталась дикая утка, а охотничьи гены Чоко дали знать о себе именно сейчас, не зря ведь питомник славился лучшими помощниками в этом деле. Утки в кустах (к разочарованию пса) не оказалось, однако и пусто там не было. Сгорбленный силуэт на бетонной плите недовольно повёл плечом, прошипел что-то и шарахнул о камень стеклянной бутылкой. Та звонко покатилась по плите, кажется, расплёскивая остатки своего содержимого.
Михаил, поморщившись, оттащил лабрадора в сторону. Напивающийся в кустах бродяга был чересчур нежеланным в этот вечер гостем. Делить с ним берег, из года в год занимаемый по традиции, не хотелось. Какого чёрта именно сегодня сюда занесло кого-то постороннего?
– Чоко, ко мне! Наверх!
Подъём был резким, сбоку отвесной стены над рекой виднелась тропа, выложенная камнями и металлической сеткой, укрепляющей склон. Хруст и скрежет под подошвами кроссовок слился с шумом гневных мыслей в голове. Из-за надравшегося оборванца он впервые поднялся на ненавистный холм и с оцепенением замер у ограждения.
Здесь.
Она забрала с собой его старый походный рюкзак, неряшливой кучей дома вытряхнув из него все вещи, но набросала внутрь три десятка крупных камней на берегу. Потом, как едва отчётливо показали камеры на заборе автостоянки, она трижды бледным призраком промелькнула в кадре, больше часа бродя взад-вперёд, словно мучительно размышляла о чём-то, затем застыла на месте, бесконечно долго смотря в далёкую волнующуюся черноту реки. На узкой спине уже был непомерно большой для её хрупкого тела рюкзак, но он словно не тяготил девушку своим весом, более неподъёмным ей наверняка казалось то, что творилось у неё внутри. Она поднялась на носочки потрёпанных белых кед, в которых ушла той ночью, медленно, но решительно перегнулась через перила и… Бац!
