Она смотрела на него жалобно-жалобно. Дорошин прекрасно понимал, чем вызвана ее просьба взять с собой собаку – попыткой вернуться в счастливое детство, в котором она сама была маленькой, дед молодым и в котором у нее был верный друг – собака породы эрдельтерьер по кличке Габи. Той же самой тоской по прошлому, которое невозможно вернуть, были вызваны и его новогодние слезы, к счастью никем не замеченные.
– Можно. Мы обязательно возьмем с собой Габи, – серьезно сказал Дорошин. – И, Елена, я совершенно точно не передумаю.
Третьего января у Дорошина внезапно тоже оказались дела, и если с вечера он досадовал, что поездка с Еленой за город откладывается, то с утра решил: все, что бог ни делает, к лучшему. Дела сводились к тому, что к нему нагрянула вернувшаяся из Праги Ксюша. Около десяти часов утра она материализовалась у калитки, напомнив Дорошину основательно забытую песню его молодости про «то ли девочку, то ли виденье».
– Я соску-училась, – пропела она, войдя в прихожую, скинула ему на руки невесомую, похоже, соболью шубку, тряхнула своими невозможными золотистыми волосами, стряхивая прилипшие снежинки. – Мы только сегодня утром вернулись, и, видишь, я сразу к тебе. А ты скучал?
Признаться, что он и не скучал вовсе, Дорошину было неловко, тем более что плотские инстинкты тут же не преминули напомнить о себе.
– Скучал, – сказал он, притягивая молодую женщину к себе. – Как же здорово, что ты догадалась приехать, да еще и сюрпризом!
– А я специально. – Ксюша начала стаскивать сапожки и оглянулась в поисках уже ставших привычными красных тапочек. – Вдруг ты без меня по рукам пошел, и я бы тут обнаружила целое полчище чужих баб, которые хотят тебя у меня отбить?
– Ты знаешь, женщину я себе действительно завел, – признался Дорошин, – но только одну. Пойдем, я вас познакомлю.
– Ты шутишь? – Ксюша отстранилась и смотрела с недоумением, а может, и со злостью, начинавшей накапливаться в глазах, потемневших словно фиалки после дождя.
– Нет. – Он засмеялся, потому что ее ревность была ему приятна, взял за руку, втянул в комнату, где у печки сидела насторожившаяся Габи. – Вот, прошу любить и жаловать. Моя новая женщина. Порода – эрдельтерьер, зовут Габи.
Ксюша взвизгнула и спряталась Дорошину за спину, выглядывая оттуда с видимым испугом. Недоумение отразилось теперь в собачьих глазах. Габи наклонила голову в одну сторону, в другую, а затем неуверенно гавкнула.
– Ай, она меня сейчас укусит. – Ксюша чуть не плакала, и Дорошину, вспомнившему, что его любовница не любит и боится собак, стало ее жалко.
– Ну что ты, она мирная и совсем не кусается, – сказал он. – Если ты боишься, то просто к ней не подходи, а сама она тебя не тронет. Это я гарантирую.
– Зачем ты завел эту гадость? – плачущим голосом спросила Ксюша. – Ты же знаешь, что я терпеть не могу собак. Как я теперь буду к тебе приходить? И уж если тебе так приспичило заиметь собаку, то почему такую страшную? Эрдели сейчас не в тренде.
– Я не собирался ее заводить, она просто приблудилась ко мне на участок, – объяснил Дорошин, чувствуя, как в груди нарастает привычный ком раздражения от их разнополюсности. Нет, слишком во многих вопросах они не понимали друг друга, не чувствовали, не находились на одной волне. – И вопрос трендов, брендов и прочей моды меня вообще никогда не интересовал. Если ты настаиваешь, я могу выгнать Габи в прихожую, хотя мне это и не по душе.
– Давай поднимемся в спальню, а ее оставим здесь, если уж она такая чувствительная, что в коридор ей нельзя. – Ксюша слегка надула губки.
– В спальне холодно, я тебя не ждал, поэтому печи наверху не топил.
– Тогда отправляй ее в коридор, а еще лучше – во двор. Я не желаю, чтобы она на меня смотрела, пока я буду с тобой на диване кувыркаться.
Фраза прозвучала грубо. В устах столь нежного создания она выглядела пошлой, как будто Ксюша была не утонченным искусствоведом, а базарной торговкой, хабалкой. Дорошин вздохнул и ласково позвал Габи, похлопав себя по бедру:
– Пойдем, девочка, немножко посидишь в прихожей. Не переживай, это ненадолго. – Собака вздохнула и печально потрусила к выходу, демонстративно не обращая на Ксюшу внимания. В ее влажных глазах, обращенных к Дорошину, читался немой укор.
Занятия любовью оставили у Дорошина ставшую уже привычной смесь удовольствия, чувства вины и легкого стыда, которая возникала у него после любого их свидания. Каждый раз он не мог избавиться от мысли, что обижает ребенка, хотя Ксюша на ребенка ничуть не походила. Секс с этой хорошо сложенной, фигуристой взрослой женщиной почему-то казался греховным, порочным, и причина этого крылась, скорее всего, в том непреложном факте, что Ксюша была замужем. Дорошин, как бы это ни смешно звучало, оказался моралистом, а потому адюльтеров не признавал.
– Что нового в расследовании? – спросила Ксюша после того, как с физической близостью было покончено, и Дорошин с благодарностью уцепился за брошенный ему спасательный круг. Говорить о расследовании было гораздо безопаснее и приятнее, чем о них двоих.
