Через калитку они зашли в заснеженный двор. Рядом весело скакала Габи, поскуливая от переизбытка чувств. Дорошин подумал о том, что наверняка начерпает снега ботинками, и чертыхнулся про себя, что не додумался надеть или хотя бы взять с собой дядины валенки. Понимал же, что дорожки не чищены. Впрочем, от калитки к дому вели чьи-то следы, пара больших и пара маленьких, женских или даже детских. И Виктор старательно ступал след в след, чтобы уберечь ноги сухими.
– Странно. – Шедшая впереди Елена внезапно застыла как вкопанная. Он, не успев затормозить, с размаху ткнулся ей в спину и чуть не уронил, подхватив в последний момент.
– Извините. Что странно?
– Следы. Кто тут мог быть?
– Наверное, кто-то из соседей. Заходили проведать, все ли в порядке.
– У нас так не принято. Конечно, Никита приглядывает за домом, но из-за забора. Такого никогда не было, чтобы во двор заходили.
– Да бросьте. В этом году снега много, морозы вон опять же. Вот и заглянули с проверкой. Видите, следы в аккурат мужские и женские. Значит, точно эти самые Никита и Наташа. Вот пойдем к ним и спросим.
– Наверное, вы правы. Что мне во всем сегодня чертовщина чудится, – вздохнула Елена и пошла дальше. Скачущая вокруг Габи первой взлетела на заснеженное крыльцо, на котором отчетливо были видны все те же цепочки следов, застыла на мгновение перед входной дверью и вдруг отчаянно завыла, задрав морду к небу.
– Мне страшно. – Елена снова остановилась и вцепилась Дорошину в рукав. – Она воет, как на покойника.
– Елена, с вашим дедом все хорошо, вы только что ему звонили. С вами тоже все в порядке. Есть ли еще какие-нибудь покойники, которые бы вас волновали так остро? Чем трусить, надо зайти в дом и понять, что поводов для беспокойства нет. Габи – подкидыш, черт знает, что такого было в ее собачьей жизни и о чем напомнил ей этот дом.
Неуспокоенная его словами, Елена заставила себя подняться на крыльцо, достала связку ключей и отперла дверь. Габи не пошла в дом, вжавшись в перила крылечка, Дорошин шагнул вслед за Еленой и похлопал себя по бедру:
– Пойдем внутрь, собака, замерзнешь.
На секунду ему почудилось, что Габи отрицательно покачала головой. Дорошин и Елена прошли в сени, затем в отпертую дверь, за которой находилась маленькая уютная кухня, а через нее в гостиную. Неровный тусклый зимний свет слабо освещал комнату через плотно задернутые шторы. Елена щелкнула выключателем, осмотрела комнату и закричала.
Ее крик нарушил странную пустынность и тишину этого места, словно отбросив морок, в котором Дорошин пребывал последние полчаса. Все происходящее вокруг больше не казалось иллюзией. И в этой жуткой реальности Дорошин увидел лежащее на полу скрюченное тело. Мужское. Натянув обратно снятые уже было перчатки, он подошел поближе, присел на корточки и перевернул его на спину. Перед Дорошиным, уставив невидящие глаза в аккуратно поклеенный белой бумагой потолок, лежал Ильдар Газаев, разнорабочий областной картинной галереи.
– Боже милостивый, как он тут оказался? – тихо прошептала Елена. – Я ничего не понимаю.
Дорошина, впрочем, сейчас занимало совсем иное. При переворачивании руки трупа, прижимающие что-то к груди, разжались, и это что-то с глухим стуком упало на деревянный пол. Дорошин пригляделся и не поверил собственным глазам. Рядом с мертвым телом лежала небольшая картина. Пропавший из галереи этюд «Днепр» кисти Архипа Куинджи.
Дорошин замерз так, что ему казалось, что он уже никогда не отогреется. Топить печь он запретил категорически. Поддержание в помещении той же температуры, что и раньше, было необходимым условием определения времени смерти Газаева. Из-за тридцатидвухградусного мороза, а именно столько показывал сейчас столбик уличного термометра, на который Дорошин с тоской смотрел из-за веселенькой ситцевой шторки на кухонном окошке, температура воздуха в доме Золотаревых вряд ли поднималась выше плюс двух. Через полчаса нахождения здесь Дорошин уже практически не чувствовал ног, в тысячный раз пожалев и об оставленных дома дядькиных валенках и о не прихваченном тулупе.
Елена тоже замерзла, причем ее холод, казалось, шел изнутри. Она застыла, прислонившись спиной к холодной печи, той самой, с изразцами, ради которых и было затеяно их безумное путешествие, и не шелохнулась ни разу, пока Дорошин звонил в убойный отдел, вызывая оперативную бригаду.
Безучастно глядя, как он затаскивает в дом озябшую на морозе Габи, которая перестала выть, но упиралась и не желала входить в помещение, где лежал покойник, Елена мерно и медленно раскачивалась из стороны в сторону, стараясь лишь не поворачивать головы в сторону трупа.
В конце концов Дорошин затащил собаку в дом на руках, прошел в отделенную от кухни небольшой аркой гостиную, усадил на диван, пристегнул поводком к батарее и накрыл теплым клетчатым пледом.
– Сиди тут, – строго сказал он собаке. – Не могу я тебя на улице оставить, замерзнешь.
Вот тут Елена и предложила растопить печь, а он запретил и объяснил почему, после чего она снова погрузилась в прострацию, обхватив себя за плечи.
