— Что ж, в пятницу здесь будет горячо. Unser Kohl schmeckt wohl!(1) — улыбнулся германец Роману.
Хирург раздосадовано покачал головой:
— Главное, чтобы мой дневник вернулся к его хозяину.
— А что если Турский действительно один из нас? — я скрестила руки на груди, пытаясь унять волнение от сказанных слов.
— Вот и проверим. — подмигнул мне Петер.
Иванов снова включил фонарик и обвел желтым кругом стены церкви.
— Я спрячусь здесь, за старым иконостасом. — тыкнул пальцем майор в высокую алтарную перегородку.
Роман оглянулся и недовольно повел плечами.
— Мне ничего не остается, как спрятаться в тени колонны.
Петер хмыкнул.
— Я тут подумал, может мне прикинутся одним из послушников?
— Нет! — хором ответили мы с Романом.
— Ладно. Буду снаружи, наблюдать за тобой Анна через разбитые витражи.
— Надеюсь вы не оплошаете, и эти сектанты не сольют с меня всю кровь. Иначе “зверь” проснется раньше времени и… — я мельком взглянула на майора. — Я не смогу собой управлять.
План был прост, но что-то внутри меня, отнюдь не “зверь”, молило этого не делать, не ложиться добровольно на холодный камень, не давать смертным меня ранить. Я будто предчувствовала, что все пойдет не так, как мы задумали.
— Значит в пятницу. — тихо сказал Иванов.
— Угу. — ухмыльнулся Петер.
— Мой дневник будет уничтожен. — закончил Роман.
(1) Наша капуста вкусна. (немецкая пословица)
Гроб из красного дерева. Приглушенный свет и еле слышная музыка органа. Гражданская церемония прощания для меня и Богдана с Катей. Его растрепанные черные волосы достающие до плеч, блестели в свете галогеновых точек на потолке. В зал зашла женщина, как сейчас говорят без возраста. И без лица. Увидь я ее хоть тысячу раз, не запомнила бы ее блеклые глаза, бледно-серую кожу и светлые брови. Она оглянула меня с Богданом и встала у гроба. Я поднялась с длинной скамьи и протянула раскрытую ладонь Иванову. Он посмотрел на меня с немым вопросом: “Уже пора” и обхватил мою руку. Женщина поправила короткий бордовый жакет и начала панихиду:
— Сегодня мы прощаемся с Екатериной. Молодой девушкой, чья жизнь оборвалась слишком рано. Жизнерадостная, веселая, добрая. Ее улыбку мы не забудем никогда и будем хранить в наших сердцах…
Тихий голос сливался с тихой, протяжной мелодией органа, а в моей голове была лишь одна мысль: кто пишет речь этим плакальщицам? Эта женщина не знала Катю, не знала почему сестра Богдана погибла, и почему ее гроб закрыт. Она говорила, что Катя была веселой и жизнерадостной. Но так ли это? Разве Катя не пыталась убежать от своих темных демонов, скрыться от разверзнувшейся в ее душе бездне в ложных учениях, принимая корыстную заботу сектантов за любовь?
— Любимая дочь, ласковая сестра, лучшая подруга. — женщина мельком взглянула на меня. Я с трудом сдержалась, чтобы не ухмыльнутся.
Иванов сжимал мою руку, я чувствовала как пульсирует кровь в его теле. Или это была моя?
— Покойся с миром, Екатерина. — закончила свою плаксивую, стандартную, произнесенную тысячу раз, речь женщина. Она отступила от гроба и дала нам несколько минут на последнее прощание. Иванов не сдвинулся с места. Я подтолкнула его плечом, он лишь кротко мотнул головой и отвернулся, уткнулся носом в мою шею.
Женщина нажала на скрытую кнопку и гроб медленно опустился вниз, ниже уровня пола.
— Всё. — прошептала я на ухо Богдану.
Две ночи назад, после разведки в церкви, Иванов вызвался меня подвезти до моей квартиры. Мы сели в его служебный автомобиль и наблюдали, как Роман с Петером отъезжают на машине “послушников” от разрисованного забора, что огораживал сгоревшие каменные стены.
Богдан сел за руль и прикрыл глаза.
— Ты как? — спросила я полицейского.
— Плохо. — горько ухмыльнулся Иванов. — У меня такое чувство, будто я попал под лед и не могу всплыть, найти полынью. Понимаешь, — Иванов развернулся ко мне, — я так долго стремился к тому чтобы найти убийц блондинок, прижать сектантов, найти Катю, что моя жизнь превратилась в погоню. За призраками, тенями, шепотками, слухами. Иногда я думал, что я сошел с ума, что Катя просто вышла встретиться с подругой, а я сижу один в квартире и жду когда она вернется, чтобы мы вместе стали обсуждать ее никчемного жениха и моих подружек. Что мама, опять придет с работы уставшей, и скажет, что сегодня будут на ужин макароны с сыром, извиниться за это, не зная, что это мое самое любимое блюдо. Я словно…Я словно не живу своей жизнью, понимаешь?
— Понимаю.
— Одно время у меня над кроватью висела фотография сестры, чтобы я знал, для чего встаю с постели каждый день. Найти ее. Живой. Я всегда хотел найти ее живой и невредимой. А теперь… — Иванов провел рукой по своим черным кудрям и надул щеки медленно выдыхая через сомкнутые губы. — А теперь, когда я нашел ее останки, а ночью в пятницу послушники будут “обезглавлены”, и их священная книга будет уничтожена, я… Я не знаю. Я будто растерян. Не собран. Хотя именно сейчас я должен быть во все оружии. Понимаешь? Я должен гореть местью, считать секунды. Но мне… Мне будто все равно.
— Находка останков сестры тебя подкосили.