- Какой горячий! Ты, куманек, поостерегись. На тебя тоже начнут собак вешать. В лесу подобрал, в амбаре держал, свекольником кормил. Факт налицо. Второй факт тот, что сердобольные станичники начнут за Степаниду заступаться, а бабы, вроде цепных шавок, на Василису накинутся. Всех их не переловишь и на поводок не возьмешь. Знаешь ведь, сколько у нас псов-то. Вспомни, как я Степку из Азии вез. Я-то знал, на что шел!
- А ты что же думаешь, что я не знаю, на что иду?
- А ты помнишь, как из Азии в эшелоне тогда двигались?
- Еще бы! Чуть ли не под откос хотели сбросить, - подтвердил Лигостаев.
- А здесь, в Шиханской? На Степку, как на гончую, улюлюкали!
- Теперь, кум, не те времена.
- Обтерлись маленько, правда, по-другому на жизнь глядеть стали. А, собственно, ты к чему всю эту обедню завел? Я ведь говеть не собираюсь, а вот исповедаться перед тобой готов. - Лигостаев сдержанно улыбнулся и, не найдя в кармане папирос, попросил у Важенина закурить. Тот подал ему кисет. Петр Николаевич закурил, жадно затягиваясь дымом, рассказал все то, что произошло в станичном управлении.
- Ты его ударил? - меняясь в лице, спросил Захар Федорович.
- Толкнул разок... - Петр Николаевич заплевал цигарку и далеко отбросил в сторону.
- Табак дела! - заключил Важенин. - Ведь толковал тебе - не вяжись.
- За грудки же он меня взял! Я ведь, кум, не рыба, в сторону не нырну...
- Так-то оно так... Какого ты себе врага нажил!
- Ты же знаешь, что у меня с ним свои счеты, и от моего толчка мало что изменилось, а наоборот, все стало на свое место. Хватит, кум! - жестко закончил Петр Николаевич.
- Конечно! Тут уж кто кого.
- Ты только Василисе ни слова, - просил Лигостаев.
- Без тебя ведаю. Тут к тебе еще одна важнецкая гостья пожаловала.
- Я еще и сам не уразумел, кого мне бог послал.
- Олимпиадушка заявилась, - ответил Важенин и улыбнулся.
- Кто-о? - Петр Николаевич удивленно пошевелил бровями и отшатнулся. Он не ожидал такого визита и растерялся.
- Говорю тебе, Олимпиада, шиханская королева!
- Дай-ка, кум, еще закурить, - протягивая Важенину задрожавшую руку, попросил Петр.
- Ты что, милый? Только сейчас бросил! - Захар Федорович глянул на пошатнувшегося Петра и обомлел; лицо друга как-то сразу посерело, осунулось, черные усы вяло сникли к сморщенным, крепко поджатым губам.
- Тошнит что-то... - Лигостаев качнул головой и расстегнул крючок романовского полушубка, ослабил кушак, шарил рукой по мундиру, словно пытаясь остановить бурно стучавшее сердце. - Тут и так муторно, а ее опять черт принес...
- Ну, брат, здесь дело такое! Не выгонишь! Потерпи! Она теперь сама барыня... Только, слышь, не пойму я ее, - тихо говорил Важенин. - Кучу подарков привезла, ворошит их, показывает, вроде как не на свадьбу явилась, а сама замуж собирается...
- Что ей нужно? - мрачно спросил Петр Николаевич.
- А это ты поди сам ее спроси. Может, у нее какое особое дело к тебе?
- Все может быть... - В голову Петра снова полезли тяжелые, нехорошие воспоминания. В душе жалел, что не рассказал об этом ночью Василисе. А надо было. Легче бы стало на душе.
- Догадываешься? - в упор спросил Захар.
Петр молча кивнул. Прикурив, сказал кратко:
- Это потом... Сейчас не спрашивай...
- Ладно, - согласился Важенин. - Ступай к ним... А я дойду до Гордея и разузнаю, что и как... Только голову не вешай - все обойдется. Правда, кашу ты заварил крутую!.. Ну да ничего... От жиденькой тоже сыт не будешь... Как-нибудь вдвоем-то расхлебаем и эту!
- Ты тут ни при чем! - глубоко вздохнул Лигостаев. - Мое варево, мне и выскребывать до дна...
- Друг я твой или нет? - Заглянув Петру в глаза, Захар Федорович обнял его за плечи.
- О чем вопрос! Спасибо! На тебя вся надежда. - Петр Николаевич легонько снял с плеч его руки и крепко пожал их. - Я тебе опосля все расскажу...
- Ладно... Может, я тоже кое-что знаю... Держись, друг! - Важенин похлопал его по спине широкой ладонью, улыбнулся и, повернувшись, направился к воротам.
Глотнув свежего, чистого воздуха, Петр Николаевич поднял голову. Над заваленной зеленым сеном поветью повисло тускловатое, в синей дымке солнце. У плетня, в тихой зимней дремоте, чуть заметно шевелил застывшими листьями, осыпая иней, крепкий, завороженный снежными узорами сучкастый вяз. На крыше у печной трубы пригрелись на солнце Санькины друзья - сизые голуби. По двору гонялся за курами желтый разъяренный молодой петух. Поглядывая на его яростные наскоки, Петр с грустной улыбкой вспомнил, что сегодня, в потемках, схватив бедового петушка, чуть не открутил ему голову. Хорошо, что вовремя разглядел... "Варился бы ты сейчас, милый, в чугуне", - подумал Лигостаев и, нерешительно остановившись возле крыльца, стал счищать с каблуков снег. Встречаться с Олимпиадой ему сегодня не хотелось.
