– Давайте я помогу.
– Давай, Катенька, давай, – закивала, не оборачиваясь, Тамара Яковлевна. – Не век же в смородине сидеть…
Земля была рыхлая, как будто недавно вскопанная. Вдвоем они быстро докопали до трещины в фундаменте, из которой торчала какая-то маленькая тряпочка, вроде носового платка. Катя хотела вытащить, но Тамара Яковлевна шлепнула ее по руке, плюнула через левое плечо, двумя пальцами, за самый краешек, вытянула непонятный предмет из щели и бросила, не глядя, себе за спину.
Это и впрямь был испачканный в земле носовой платок – маленький, с синими цветочками. Он был перехвачен несколькими узелками так, что получилось некое подобие тряпичного человечка.
– Вот тебе и куколка-стуколка, – Тамара Яковлевна с трудом поднялась, держась за стену. – Ой, грехи наши тяжкие… Кикимору подбросили, вон оно как нынче бывает, ни стыда, ни совести.
– А вы откуда зна… – Катя осеклась, заметив в глазах Тамары Яковлевны знакомый лукавый огонек.
– Так я уж в этих порядках новых разбираться начала. Уж это я умею. При коммунистах пожила, при капиталистах, и теперь еще поживу, Катенька, при этих. А ты кого видела?
Катя растерянно моргнула.
– Другим глазки строй, а я не поверю. В доме, когда мальчишки-то наши убегали. Кого ты там увидела?
– Свинью. На двух ногах. За ними бежала…
Тамара Яковлевна почему-то не стала смеяться. Только прищурилась, и они обе какое-то время молча друг на друга смотрели – с подозрением и любопытством.
– Кикимора и была. Она по дому свиньей, зайцем либо собакой катается, – сказала наконец Тамара Яковлевна. – И отчего же ты их видишь, Катенька? Да рядом вечно ошиваешься…
Катя молчала.
– Ладно, не говори, тебя мне еще не хватало. Подай-ка куколку, нагибаться тяжело.
Катя послушно наклонилась – и замерла с вытянутой рукой, так и не дотронувшись до тряпичного человечка. Тамара Яковлевна затряслась в беззвучном смехе:
– Думаешь, на тебя переведу? Можно уже брать, можно, не бойся.
Помедлив, Катя все-таки взяла куколку и передала ей. Тамара Яковлевна расправила тряпочку у себя на ладони, покачала головой:
– А платок-то хороший какой, батистовый. Вот дура, прости господи…
И, не обращая больше на Катю никакого внимания, пошла обратно к остальным дачникам.
Было решено, что Степановы пока поселятся в гостевом домике у Наймы Хасановны, а их дом периодически будут проверять Никита с другими ребятами. Оптимисты надеялись, что полтергейст – явление временное и скоро прекратится.
– Да о чем вы говорите! – неистовствовал старичок по фамилии Волопас, преподаватель истории на пенсии. – Геомагнитная аномалия – это навсегда, разлом возник – и все! Это на-всег-да, понимаете?
Для Степанова мастерили носилки, Ирина стояла поодаль, смотрела на свою уютную дачу, полную подушечек и ковриков, и всхлипывала.
Тамара Яковлевна и Зинаида Ивановна напряженным шепотом говорили о чем-то у забора. Катя вслушивалась изо всех сил, но улавливала только обрывки.
– Я же только…
– А вот я ее сейчас вам, хотите?
– Я вас умоляю, Тамара…
– Убить могло!..
– …так все неожиданно, я и понятия…
– …уговор!
– Они мои лилии…
– А вы людей за лилии…
Старушки перешли на совсем уже неразборчивое змеиное шипение, но вид Зинаида Ивановна имела виноватый и расстроенный, а Тамара Яковлевна так и наседала на нее, потрясая кулаком, из которого торчал кусочек белой ткани. Потом Зинаида Ивановна, опустив глаза, побрела к себе, а Тамара Яковлевна подошла к Ирине.
– Вы, Ирочка, не переживайте так. Недельку потерпите – и можно обратно въезжать.
Ирина посмотрела на нее со скорбным недоверием.
– Вы, главное, мужа лечите. И не переживайте, скоро дом опять ваш будет.
Поздно вечером в дверь забарабанили так, что Никита чуть коньяком не подавился. Спрятал бутылку за кресло, открыл дверь – и увидел Катю. В руках она держала какие-то рыжие цветы, завернутые в мокрую тряпку. Никита, хоть и был уже слегка пьян и потому благодушен, насторожился – в последний раз соседка сама заходила к нему в гости, когда Витек нагонял на Вьюрки тоскливый ужас своим воем. Входить Катя не стала, стояла в дверях, теребя цветы и поглядывая на Никиту – тоже настороженно, исподлобья.
«До чего ж она все-таки странная», – подумал Никита и наконец решил разрядить атмосферу:
– Это что, мне?
– А… – кажется, Катя только сейчас вспомнила о цветах. – Нет. У Зинаиды Ивановны взяла… Это бархатцы. Цветы мертвых.
Никита, к стыду своему, немного испугался, и Катя это заметила:
– В фольклоре. В мексиканском фольклоре бархатцы – цветы мертвых. И я не за этим вообще… Павлов, я знаю, что происходит. Давно уже знаю.
И тут то ли сыплющее мелким дождем небо разразилось наконец одинокой молчаливой молнией, то ли в Катиных глазах действительно вспыхнули на мгновение яркие, белые огоньки. Приятное опьянение будто сдуло, и Никита испугался уже по-настоящему. А Катя как назло еще и ухватила его за руку, царапнув ногтями по запястью:
– Пойдем, я покажу. Мне нужен свидетель…
– Иеговы? – внезапно выдавил он.
– Что? – Катя разжала пальцы и отступила на крыльцо. – Тебе смешно? Смешно, да?!
