– Что же для многих европейских стран сие весьма насущно, и я думаю, там вскоре полыхнет. Но не у нас. Я имею в виду – пока. Как я говорил – у нас несколько иначе. Да вы это и сами знаете. В основном эта бойкая на язык и мысли публика у нас в России при деле.
– Это, господин профессор, и до вас касаемо?
– Не язвите – и до меня. Что же до тех немногих, коих можно было с некоторой натяжкой наименовать «вольными художниками», то ныне у нас они пока не пользуются никаким влиянием. Да и смотрят на них с подозрением, видя в них праздношляющихся личностей, занятых непонятными, странными, да и нужными ли вещами? К тому же они с пеной у рта отстаивают свою значимость и необходимость – это странно вдвойне. Те же, кто при деле, курируют духовную жизнь страны, как настоящие чиновники. Как другие чиновники курируют иные проявления государственной жизни – как гражданские, так и военные. Так что у нас с этой точки зрения пока все в порядке.
– Хорош порядок.
– Какой есть. Какой заслуживаем – такой и получаем.
– Неужто заслуживаем?
– Походит что так. Да и без него нельзя – вот в чем беда-то. В других народах он есть и действует. И если его не перенять сейчас – опять отстанем, ослабеем, ибо порядок сей может хоть и не всем хорош, да проверен и действенен. То есть коли не примем – то скоро опять к нам доброхоты полезут. И опять с мечом. А тут – хоть как-то, да существуем. Не до жиру – быть бы живу.
– Что же, это, стало быть, и есть наш основной принцип в жизни?
– Выходит пока что так.
– Да-с, поговорили!
– Поговорить-то поговорили, и даже хорошо поговорили.
Жаль вот только что опять у нас все силы в разговор ушли.
– Не у одних у нас.
– И этого вдвойне жаль. И втройне жаль, что не остается этих сил на дело.
– Зато задним умом сильны.
– Хорошо хоть задним. Но боюсь, что будет в конце концов так, что воспользоваться им времени не хватит. Ибо сказано: всему свое время.
– Но сказано также: все суета сует.
– И – припечатано: мертвый лев лучше живой собаки.
История сохранила в своих анналах имена великого множества людей, которых с полным правом можно назвать мучениками идеи. Это те, кто раз восприняв какой-либо постулат, уже не имели сил и желания отказать от него ни под каким видом, ни при каких обстоятельствах, зачастую даже предпочитая смерть отказу от выпестованных в душе (или – вложенных туда же кем-то посторонним) убеждений. И одной из подобных фигур может считаться, по-видимому, российский император Павел I, сменивший Екатерину II в 1796 году на российском престоле.
Жертва не только заговора, не только трагических обстоятельств, но и жертва определенного комплекса идей, которые, проникнув в его сознание, сразу стали его подлинным «Я».
Речь идет о его отношении к проблеме власти, власти монархической, абсолютной, проблеме взаимоотношения самодержца и народа. В свое время один из сановников будет разъяснять его сыну – императору Николаю I – различия подходов к монаршему управлению: «Самодержец может по своему произволу изменять законы, но до изменения или отмены их должен им сам повиноваться». Павел же не желал повиноваться никому и ничему.
После его смерти осталось множество свидетельств, коими щедро делились свидетели эпохи о безумии императора, но лишь Тьер верно определит название болезни – «самодержавие».
Самодержавие не в смысле формы правления, а как неверно понятое право быть единственным выразителем общей воли, единственным судией всех и столь же одиноким непогрешимым авторитетом.
Звучит несколько химерически. Но смотря для кого: тут все зависит от воспитания, от системы ценностей и, пожалуй, от личной заинтересованности. Все это Павел имел в достатке, поэтому его убеждение в своем призвании было искренним и не терпящим ни малейших компромиссов. Недаром основная мысль его звучала так: «Каждый человек имеет значение, поскольку я с ним говорю, и до тех пор, пока я с ним говорю».
Подобная тенденция имела двоякие корни – с одной стороны, от традиции Московской Руси, когда многовековые внешние обстоятельства привели к практическому осознанию божественности царской власти и соответственного взаимоотношения монарха и народа. С другой же стороны – пышный расцвет в России идеологии Просвещения с ее культом слова, закона, формально-логических конструкций, которые в силах подравнять под себя жизнь, т. е. жизнь, уложенная в прокрустово ложе схемы.
Л. Толстой, как художник, обладавший большой интуицией, скажет о Павле, которому он даже симпатизировал как человеку, что нельзя «выдумывать жизнь и требовать ее осуществления».
Здесь основная тенденция деятельности Павла – как законотворческая, так и практически-прикладная – подмечены очень четко.
