– Вот и мне не спалось, – улыбнувшись, заметил Алексей. – Вроде бы и усталость, во сне бы забыться, да всё никак, чем ближе к дому, тем больше душа мается.
– Папенька, а ты мне гостинцы и подарки привёз? – Четырёхлетний Лёша дёрнул его за полу шинели.
– Конечно, сынок, всем привёз, – подхватив малыша на руки, подтвердил тот. – Пойдёмте в дом, родные, там мы с дядей Серёжей всех вас одарим.
– Сначала мыться, – остановила Йована. – Вы вон какие с дороги грязные, все с головы до ног заляпаны. В баню пока зайдите, она хоть и не топленая, но тёплую воду всегда для малышни и постирушек греем. А мы пока на стол соберём.
После ужина засиделись за чаем дотемна, рассказать было о чём.
– Сами боевые действия, Олег Николаевич, совсем недолгие были, – прихлёбывая из кружки, отвечал на вопрос Кулгунина Алексей. – Едва ли полгода весь поход наш продолжался. Считай, в мае мы под стенами Дербентской крепости были, а уже в декабре обратным маршем из-под Аракса к Кизляру пошли. Если бы не императорский приказ, небось, сейчас бы к Решту или к Тебризу выходили, а уж пла́товская конница под Тегераном бы рейдовала.
– Да-а, странно всё это, – покачав головой, произнёс тот. – Столько войск отправили, припасов, оружия, и так вот одним росчерком пера – «отменить». В правлениях уездов и в наместничестве чиновники мечутся, говорят, переустройство всей власти на земле грядёт, а какое – пока вообще непонятно. Треть наместников уже в опале, остальные по себе высочайшее решение ждут. Январским указом Павел Петрович екатерининскую Жалованную грамоту дворянству[1] отменил, теперь, выходит, нас, так же как и простолюдинов, даже и сечь можно.
– Ну ты уж не сгущай краски, Олег Николаевич, – произнёс Алексей. – Телесные наказания дворянству только лишь за убийство, за разбои, тяжёлые служебные преступления, за разврат и пьянство на службе положены. Неужто сам не видел, какой бардак в армии творится, а уж тем паче в столичных, гвардейских частях и в больших штабах? Вон Сергей Владимирович подтвердит, небось, вдоволь по своей квартирмейстерской линии на это насмотрелся. В войсках злоупотребления, воровство, взяточничество, в строевых полках огромный некомплект личного состава, требования уставов выполняются кое-как, да и уставы-то все старинные, ещё с петровских времён. Дисциплина и боевая подготовка в армии чрезвычайно низкая, артиллерия, передовая при Елизавете Петровне, сейчас вновь уступает иностранной, особенно французской, одних калибров только в ней с десяток можно насчитать. Вся эта дурь у нас, как обычно, геройством солдат и офицеров да гением полководцев только лишь сглаживается. Но порядок-то ведь всё одно нужно наводить. Впереди большие войны, и необходимость реформ в армии для меня совершенно очевидна. Лишь бы перегибов вот только не было, а то у нас, как обычно, любят ломать через колено, и хорошее и плохое – всё под раздачу попадает.
– Вот то-то и оно! – воскликнул Кулгунин. – Нельзя у нас в России сплеча рубить! А уж тем более срубать тот столб, на котором вся власть держится! Тут недавно слух из столицы долетел, что при коронации государь Манифест о трёхдневной барщине издал, и теперь ты крепостного даже не моги больше указанного времени к труду приставлять, а ещё и в воскресенье обязательный выходной ему должен предоставить. Хлебная повинность отменяется, продажа крепостных сильно ограничивается, а за жестокое обращение с ними можно и вовсе под суд загреметь. И самое главное… – И Кулгунин, понизив голос, прошептал: – Крестьян допустили к личной присяге императору. Представляете! – Он обвёл взглядом сидевших за столом. – Этим ведь нас, дворян, на которых вся власть в стране держится, с подлым сословием враз уравняли!
– Тихо-тихо, Олег Николаевич, ну что ты, право слово, так раздухарился. – Алексей поднял руку, успокаивая его. – Барщина у нас с самого начала в поместьях отменена, давно ведь по совету сведущих людей мы на оброк перешли. Землю в аренду рачительным хозяевам даём. Крестьян не продаём, о разлучении семей уж и тем более речи нет. Вспомни вообще, когда у нас тут крестьян секли? Сами же говорите: штраф, порицание, перевод на время на более тяжёлый труд – вот и все наказания. Так-то это у нас что же получается, всё и так давно по этому манифесту выполняется? И чего же тогда волноваться?
– Ну не скажите, Алексей Петрович, личная воля помещика и государев манифест – дело разное, – не согласился тот. – Эдак мы скоро вообще можем до отмены самой крепости докатиться. И как же жить тогда? Как же сама сословность, на которой всё у нас зиждется? Весь государственный уклад ведь тогда сломается? Крестьянам жаловаться на своих помещиков даже разрешили, прошения наверх подавать! Плевать они на нас скоро начнут, эдак мы до пугачёвского бунта докатимся! Снова усадьбы по всей стране запылают!
– Тихо-тихо вам, спорщики! – воскликнула Анна. – Коля, ну успокойся ты уже! Аж покраснел!
