Условные знаки
(1992)
* * *
Москва бодала местом Лобным,
играючи, не насовсем,
с учётом точным и подробным
педагогических систем.
Москва кормила до отвала
по пионерским лагерям,
с опекою не приставала,
и слово трудное ге-рон-
то-кратия — не знали, зрели,
росли, валяли дурака.
Пройдёшься по сентябрьской прели -
глядишь, придумалась строка.
Непроизвольно, так, от сердца.
Но мир сердечный замутнён
на сутки даденного ксерокса
прикосновением времён.
Опережая на три года
всех неформалов ВКШ,
одну трагедию народа
постигла юная душа.
А нынче что же — руки в брюки,
гуляю, блин, по сентябрю,
ловлю пронзительные звуки
и мысленно благодарю.
* * *
ещё душе не в кайф на дембель
в гражданском смысле слова гибель
ещё вчерне глотает стебель
и крепко держит будто ниппель
ещё не больно в небо пальцем
играя с тяготеньем в прятки
сырой мансарды постояльцем
где под матрацем три тетрадки
предпочитаю быть покамест
по книгам числюсь что ж такого
что чёрный калий твой цианист
веревка белая пенькова
* * *
Задумаешься вдруг: какая жуть.
Но прочь виденья и воспоминанья.
Там листья жгут и обнажают суть,
но то уже за гранью пониманья,
и зреет там, за изгородью, звук,
предощутим и, кажется, прекрасен.
Затянешься. Задумаешься вдруг
в кругу хлебнувших космоса орясин —
высотки, в просторечии твоём.
Так третье поколение по праву
своим считает Фрунзенский район,
и первое — район, но не державу.
Я в зоне пешеходной — пешеход.
В зелёной зоне — божия коровка.
И битый час, и чудом целый год
моё существованье — тренировка
для нашей встречи где-то, где дома
населены консьержками глухими,
сошедшими от гордости с ума
на перекличке в Осовиахиме.
Какая жуть: ни слова в простоте.
Я неимущ к назначенному часу.
Консьержка со звездою на хвосте
крылом высоким машет ишиасу.
* * *
Дверь откроешь: тепло из гостиной на кухню течёт,
вопреки планировке, поверх типового проекта
здесь, где стужа препятствует существованью субъекта,
протекает тепло из гостиной, не взятой в расчёт.
Здесь, на синей земле, на покрытом клеёнкой столе,
прямо в центре цветной фотографии города Кёльна,
есть железная клетка для воздуха, дабы привольно
можно было дышать в сохраняемом клеткой тепле.
Объясняю. Тепло из гостиной на кухню течёт,
попадая в железную клетку, при помощи ряда
хитроумных устройств сохраняется ей от распада,
и субъект существует в гостиной и клетки за счёт.
Чукоккала
Голое тело, бесполое, полое, грязное
В мусорный ящик не влезло — и брошено около.
Это соседи, отъезд своей дочери празднуя,
Выперли с площади куклу по кличке Чукоккала.
Имя собачье её раздражало хозяина.
Ладно бы Катенька, Машенька, Лизонька, Наденька...
Нет ведь, Чукоккалой, словно какого татарина,
Дочка звала её с самого детского садика.
Выросла дочка. У мужа теперь в Лианозове.
Взять позабыла подругу счастливого времени
В дом, где супруг её прежде играл паровозами
И представлялся вождём могиканского племени.
Голая кукла Чукоккала мёрзнет на лестнице.
Завтра исчезнет под влажной рукою уборщицы.
Если старуха с шестого — так та перекрестится.
А молодая с девятого — и не поморщится.
Ностальгическое
1. 8-й класс
Обязательно будет истерика,
обязательно будет скандал,
звук — на полную, голос из телека
для соседей бубнит по складам.
Я в компании выбился в лидеры.
На груди, словно орден, засос,
чтоб родители видели, видели,
как их сын грандиозно подрос.
2. 10-й класс
Едина жизнь, и смерть едина,
а на щеках цветёт щетина —
забор для посторонних глаз;
рука дрожит, стакан сжимая,
—Ну что, за праздник Первомая?
—Нет, лучше за десятый класс.
—Что будет после выпускного,
учиться и учиться снова?..
—Плюнь. Не расстраивайся. Пей.
Умерь напрасные дебаты,
что будет? — будут аты-баты
под бокс подстриженных людей.
* * *
Взгляни на прекрасную особь
и, сквозь черепашьи очки,
коричневых родинок россыпь,
как яблоки в школе, сочти.
Зачем-то от древа Минпроса
ещё плодоносят дички
как шанс, как единственный способ
считать, не сбиваясь почти.
Число переходит в другое.
В зелёный — коричневый цвет.
И минус — надбровной дугою —
дурацкую разницу лет.
И плюс помышленье благое,
что сравнивать сущее — грех.
Смотреть. И не трогать рукою
ни яблок, ни родинок тех.
* * *
Малый мира сего, я хочу быть большим.
Славным малым подзвездного мира.
И хочу соблюдать я спортивный режим,
чтобы ставить рекорды без мыла.
Не надейся. Никто ничего не поймёт —
мне сказали ребята намедни —
никого твой вертлявый пассаж не проймёт,
все лишь бредни, там-там, шерри-бренди...
Это штампы, ребята, дурные клише,
вы отстали, и, кажется, слишком.
Я хочу выбирать по душе, по душе,
а не по разговорам и книжкам.
Посылаю наверх я активный сигнал,
поцелуй посылаю воздушный:
по незнанию детскому дуру я гнал,
и была моя дура бездушной,
по велению моды припудрил мозги,
но сошла чужеродная пудра.
И теперь я отчётливо вижу все зги —
вы живёте действительно мудро.
Малый мира сего, серый мара твово,
бесконечного вашего мара,
да, конечно, конечно, никто, ничего,
но, с другой стороны — шарабара.
* * *
Сердце бьёт в эрогенную зону
чем-то вроде копыта коня.
Человечество верит Кобзону
и считает химерой меня.
Дозвониться почти невозможно,
