К тому, что сын рано или поздно отправится в командировку, старики были готовы, но когда Виктор объявил, что через месяц уезжает, оба расстроились. Василий Демьянович лишался общества внука и возможности по воскресным дням поболтать с сыном о политике и новостях министерской жизни, а Валентина Георгиевна со страхом думала о муже, опасаясь возвращения его прежнего мрачного настроения. «Поговорил бы ты с Женей, – просила она сына, – вы уедете – что будет с отцом? Уговори ее вернуться». Но Виктор только раздражался: «Если вы не смогли призвать ее к порядку, когда это было еще возможно, что ты сейчас-то от меня хочешь? Она меня ни в грош не ставит».
Это было правдой. Валентина Георгиевна вспомнила, как однажды, во время какого-то спора, который вышел между ним и пятнадцатилетней Женей, Виктор заявил: «Таких, как ты, надо сажать, потому что вы – враги системы». – «Чего же ты ждешь? – усмехнулась Женя. – Донеси на меня». – «Надо будет, и донесу», – бросил в ответ Виктор, и Валентина Георгиевна никогда не могла забыть презрительный взгляд, который Женя бросила на брата. «Никогда, никогда они не помирятся, – думала она ночами, лежа без сна в своей постели, – что-то мы упустили, что-то сделали не так…»
В феврале старики проводили сына с невесткой и семилетним внуком в Нью-Йорк и остались одни. «Ничего, – говорила Валентина Георгиевна, робко заглядывая мужу в глаза, – время идет быстро, а Сашенька пока выучит английский язык… Да и для Вити хорошо переменить обстановку, а то он последнее время что-то совсем закис». Василий Демьянович молчал – он-то хорошо знал, почему не клеится карьера у его сына. «Ему бы Женькину голову», – думал Василий Демьянович и хмурился, как бывало всегда, когда он вспоминал о дочери.
Через два года Виктор Васильевич приехал на несколько дней в Москву. Привез подарки и два альбома с фотографиями, чтобы старики могли полюбоваться нью-йоркской квартирой, черным «бьюиком» и повзрослевшим внуком. «Мультфильмы смотрит по-английски и все понимает», – удовлетворенно хмыкнув, сказал Виктор Васильевич. «Сам-то ты как? – спросила мать, тревожно оглядывая сына, – что-то ты похудел… и вид у тебя какой-то… нервозный». – «Со мной все в порядке, мама», – отозвался Виктор Васильевич, и она почувствовала в его голосе легкое раздражение.
А еще через четыре дня тело Шрамкова-младшего с пулей в голове и ожогом от соляной кислоты на лице было обнаружено в сорока километрах от Москвы на обочине проселочной дороги в глубоком снегу. Ни родители, ни коллеги убитого не смогли ответить на вопрос, куда он отправился, уехав утром из дома, и тем более как очутился на Савеловском направлении, и следствие вскоре зашло в тупик.
Смерть Виктора, увы, не стала последней в череде бед, обрушившихся на стариков. Через три дня после похорон невестка Ольга заявила, что возвращается с Сашенькой в Америку и просит впредь не беспокоить ни ее, ни ее сына, а в качестве компенсации оставляет им свою трехкомнатную квартиру в полную собственность. И уехала на следующий день, даже не простившись.
И наконец, Женя, к которой вскоре после похорон Валентина Георгиевна отправилась выплакаться, а заодно уговорить вернуться домой, преподнесла очередной «сюрприз» – собралась родить ребенка без мужа. «Женя, Женечка, как же это ты?» – плача, повторяла Валентина Георгиевна, с ужасом глядя на выступающий дочерин живот, будто это был не живот беременной женщины, а воровское клеймо.
И только через год, когда Маше было уже девять месяцев и старики приехали и упросили Женю перебраться к ним, в квартиру на Брянской начала постепенно возвращаться жизнь.
На десятичасовое совещание у полковника Богданова Сурин опоздал.
– Та-ак… вот и пропавшая грамота явилась, – проворчал полковник, вперив в Сурина проницательный взгляд. – Я уж вижу… Нет-нет, ты садись, потом выскажешься. – И повернулся к Лобову: – Давай, Юра, продолжай.
Лобов откашлялся.
– Так, значит, на фотографиях с порнухой сапрыкинских пальцев нет. Черного фломастера, которым обведены телефоны, ни в его квартире, ни в кабинете, ни в машине обнаружить не удалось. Его ближайшие сотрудники в один голос утверждают, что фломастеры он терпеть не мог и пользовался только своим «паркером» с золотым пером, который мы и нашли во внутреннем кармане пиджака. Вообще, в МИДе о нем отзываются как об исключительно порядочном человеке. Досуг всегда проводил у всех на виду, на даче – мангал, теннис, костерок и прочее. И между прочим, Гришаков, к которому Сапрыкины собирались в гости по поводу пятидесятипятилетия последнего, чуть меня не прибил, когда я намекнул на возможные гомосексуальные наклонности его друга…
– А этот Гришаков, между прочим, сам-то где был во время убийства?
– У Гришакова, Олег Иванович, алиби, подкрепленное показаниями практически нескольких десятков человек.
– Ладно, давай дальше.
