Протосеваст кивнул протоканиклию: продолжай, мол. Что там, кстати, пишут из Пафлагонии?
— В Ганграх Пафлагонских мощи святого Вирилия вновь явили свою чудотворную силу. Одна нищая, горбатая от рождения, исцелилась, стала ходить прямо…
— И сколько же собрали в пользу нищей? — не без иронии спросил Протосеваст.
— Четверть литры, всеблагостнейший, если в пересчете на серебро.
— Значит, три четверти присвоили, — констатировал Алексей, хорошо знавший нравы своих чиновников. Он повернулся другим боком, и цирюльники принялись укладывать второй волан.
— Ну а что сообщают стражи уха из Энейона?
— Принц и его многочисленные гости заняты охотой с леопардом.
Благостные бороды захихикали — тоже, нашел занятие! — а благоприятные тиары вновь закачались в знак осуждения.
Тут вновь появилась царица Ксения-Мария, вид ее, обычно, как мы уже знаем, кроткий и голубиный, на сей раз был столь охвачен беспокойством, что некоторые придворные принялись, на всякий случай, разбегаться. Кто-то впопыхах опрокинул жаровню, на которой калились навивальные щипцы цирюльников, уголья рассыпались по ковру, и он затлел.
— Вставайте же! — царица сдернула простыни с недозавитого своего любимца, так что тому уж ничего не оставалось делать, как отложить эту нужнейшую церемонию на потом.
По ее знаку все придворные вышли разносить по дворцу ошеломляющую весть ( «Он идет!»). В золотой кувикулe остались протосеваст с царицей да Агиохристофорит, эта толстая придворная жаба, умеющий при всех режимах играть первую роль.
Вот и здесь. Люди Агиохристофорита ввели человека, одетого не то как священник (простой гиматий в виде рясы), не то как стратиот (кожаная походная куртка, обшитая медными бляшками, вроде как панцирь). У человека было круглое как блин и очень смышленое лицо. Взгляд подобострастный, как у всех подданных, но в нем, отметил и сам встревоженный Протосеваст, есть скрытая угроза — попадитесь вы все мне в руки!
— Это священник из волости Филарица в Пафлагонии…
— Где эта Филарица? — спросил надменно протосеваст. Обычно чиновники столь высокого ранга, как он, сами не допрашивают свидетелей или доносчиков, для этого есть аппарат.
— Алек-зей! — вновь накинулась на него Ксения-Мария, обнаруживая свое германское происхождение. — Алек-зей! Вы тут о мощах рассуждаете, а там Андроник с целым войском уже в двух переходах от столицы!
— А у меня тут есть более надежные свидетели, — сказал Протосеваст. — Как их зовут-то, Агиохристофорит?
— Белая Левка, черная Мела, медная Халка, ваше светлейшество, — поклонился первый министр.
— Кто это такие? — удивилась царица.
— Это известные девы из фускарии Малхаза, тут возле царской пристани…
— Алек-зей! — на сей раз вспылила Ксения-Мария. — Что за способ вы избрали издеваться надо мной? При чем здесь эти непристойные женщины?
Они только что возвратились от Андроника из Энейона…
— Боже мой! — грустила царица. — Где Врана? Где вся надежда моя, полководец Врана?
Агиохристофорит кивком головы показал протосевасту на стоящего по стойке «смирно» свидетеля или доносчика, шустрые глаза его так и буравили присутствующих.
— Как зовут тебя, раб Божий? — осведомился протосеваст. — Валтасар? Значит, кир Валтасар? Ну ступай себе с миром, ты получишь воздаяние свое.
И на вопросительный взгляд Агиохристофорита светлейший ответил еле заметным жестом — ладонью вперед. Но жест этот не укрылся от понимающих глаз сообщителя.
Агиохристофорит, оставшись с царицей и протосевастом, юлил и лебезил, как мог, обещал им полмира, и навести порядок, и возвратиться через два часа. И выбежал скороходом, чтобы не вернуться к ним уж никогда.
И тут он увидел ожидающего его кир Валтасара. Охранники держали его за локти. Агиохристофорит впопыхах (момент-то какой был исторический, до мелких ли ему доносителей!) повторил охране жест протосеваста — ребром ладони вперед. Собрав все свои силы, поп из Филарицы вырвался из рук охранников и, окончательно перепугав толстого и робкого Агиохристофорита, пал ему в ноги. Он юлил и лебезил не просто как сам Агиохристофорит за минуту до этого, нет — он пресмыкался. Дворцовые охранники, привыкшие к подобным сценам тащимых на казнь, отошли в сторону, жуя сухие финики, а поп лепетал:
— О-о, твое высочество, о, как тебя титуловать (елозит лысоватой благообразной головой по плитам площадки)! О-о, я знаю, за что ты меня — за то, что я теперь слишком много знаю (лицом трется о расшитые парчой и уже поношенные туфли Агиохристофорита)! О, клянусь церковью, святой матерью нашей, никто, никогда…
Тут его зоркий глаз заметил, что охранники отошли далеко. Он порылся в глубине штанов и извлек большой сорокавосьмигранный алмаз.
— О-це-це! Не менее сорока каратов! — пришел в восторг Агиохристофорит. Он большой был любитель и знаток подобных игрушек. — Признавайся, церковная крыса, из оклада небось его спер? Ну, Бог с тобою, не я грешил, а ты, ты перед Богом и в ответе… Но ты, видать, парень верный, пойдем ко мне, потолкуем.
