Тем временем принца ждали трудные разговоры с детьми. Он, бывало, высказывался так: «С трудностями империи я как-нибудь справлюсь, с трудностями моих детей едва ли…»
Первой выступила, конечно, любимица — Эйрини.
— Отец! — начала она, широким жестом приглашая войти в отцовскую катихумену своего спутника. — Отец, у нас все решено, благослови нас.
Спутник ее был не кто иной, как Мисси Ангелочек. Числился он в списке возможных кандидатур на руку дочери, когда Андроник прозябал в Энейоне. Теперь-то, теперь-то он куда лезет!
Мисси, в легком подпитии с утра, все пытался пасть ниц перед всемогущим правителем, а Ира его удерживала. Андроник, старательно оберегая себя от излишнего гнева, критически осмотрел предполагаемого зятя. А что? В принципе он мужик как мужик, стройный, курчавоватый, волосы длинные, до плеч. Что выпил с утра? А кто теперь не выпивает что-нибудь с утра, хотя бы настойку валерианы? Говорят, он на пирах излишествует и валится под стол. Но как еще древние говорили: лучше лежать под столом, чем лежать на столе.
Можно, конечно, вспомнить излюбленную поэтессу Кассию:
Но к Ангелочку это тоже отношение вряд ли имеет, он вообще рта не раскрывает и никакой мысли, ни умной, ни глупой, от него не дождешься.
— Отец! — наступала она ( «Вся в меня!» — подумал Андроник, и это было в ее пользу). — Вспомни наш последний разговор. Ты отверг мои предложения, твоих предложений у меня нет, а мне надо замуж.
Она убежденно тряхнула излишне белокурой головкой, все алмазные подвески в девичьей митре ее звенели. Андроник, как и всякий папаша, любовался ею.
Тут в помощь сестре прибыла младшая принцесса Фия, то есть Феофила. Она принялась разглядывать предметы в катихумене отца: модель новой стенобитной машины, изображение Земли в виде гороподобного брюха с пупом в Иерусалиме, картину, где были запечатлены три известные красавицы от Малхаза — черная Мела, светлая Левка и рыжая Халка в первородном состоянии… На все она говорила «ой!» и требовала у отца объяснений.
А тут Евматий пробивался с проектом срочного ультиматума все еще мятежной Никее, прибыли гонцы от союзных держав, чиновники принесли на пробу зерно для пересева. Даже патриарх как раз вовремя прислал трактат с новыми изобличениями еретиков-павликиан.
— Послушай, дочь, — пытался он уладить дело миром. — Давай повременим, видишь, у меня экипировка армии… А к тому же я получил негласные пока предложения от венгерского королевича…
Ира от досады побелела, как ручная мышь.
— У вас вечная экипировка, а на родную дочь у вас всегда не было времени. Пусть этот ублюдок Алексей хлопочет, а не вы… Он же царь! А он себе в мячичек поигрывает!
«Опять она права! — поразился Андроник. — Пора с этими опереточными царями кончать!»
Ира кликнула из передней лупоглазую Лизоблюдку, наскоро перечесала размотавшиеся косы под митрой, взяла за руку дисциплинированного Ангелочка и в сопровождении всем восторгающейся младшей сестры победоносно удалилась. Все равно же сделает как хочет!
Но Андроника ждал еще более сложный разговор — оба старших сына.
Официально они прибыли с поздравлениями отцу, а также с выражениями благодарности, что он велел их из тюрьмы освободить. В тюрьму их посадил покойный протосеваст, придравшись к каким-то мелким нарушениям в офицерской службе. Правда, в Византии, где весь общественный строй зиждился на каких-нибудь привилегиях, были и привилегированные тюрьмы. Оба сына Андроника (они же принадлежали к правящей фамилии Комнинов!) сидели в тюрьме Магнавра, в подвалах дворца. Там в темницу даже обед подавали с василевсовой кухни, а за особую приплату носили из фускарии Малхаза. Но все же темница есть темница.
«Какие они разные!» — думал принц, пока делал им необходимые внушения по семейной части. Старший, Василий, русобородый мечтатель, любитель каллиграфии, то и дело упрашивал отца отпустить его в монастырь, где он бы, конечно, занялся перепиской книг. Военная жизнь ему совершенно не по нраву.
Младший, Михаил, чернобородый, рослый, весь в отца, не терпящий возражений, — вылитый он, как был в свои юные годы.
— Прости, отец, — говорит. — Не лучше ли тебе прекратить осаду Никеи? Что они тебе дались? Не лучше ли послать честных людей в города, в провинции и веси?.. Ведь ты же обещал народу!
«Ах ты, утенок! — думает отец. Утенок — это было детское прозвище Михаила за смешной курносый нос. — Все-то тебе кажется просто — раз, два и в дамки! Кто же это его так настропалил, Лапарда, что ли?» Мысль о том, что это могут быть его собственные воззрения, этого Утенка, отцу в голову не приходила.
И каллиграф Василий поглядывал сочувствующе в сторону брата. Они были дети от разных матерей, но в тюрьме сидели вместе, наверное, успели столковаться.
