— Судьбы царей предсказывать берешься, а простейшего не видишь. Это же Феодосий, бывший патриарх был, с бровями своими, с носом! — Мавр все это живо показал на своем людоедском лице. — С голосом зычным, как у циркового глашатая… Он!
— Что же ты молчал об этом целых три года?
— А ты не спрашивал.
— Вот логика! Да мы же с тобою, в цепях, только об Вороненке и говорили. Выдержка у тебя, братец, железная!
— Спрашиваешь! — мавр самодовольно повел носом. Еще помолчали, вслушиваясь в шорох моря и ветра. Маврозум указал куда-то в глубину дворцового парка.
— Послушай! Видишь, как раз напротив, будто развалины и какая-то арка. Я отлично все помню — еще каменные ступени под землю. Там с Феодосием в тот страшный день они и исчезли.
Денису это тоже что-то напоминало.
— Послушай, дорогой, — в тон Маврозуму сказал он. — А ты все-таки точно знаешь, что это был Феодосий?
— Ну как ты такое можешь… — у мавра живот затрясся от волнения. — Я человек набожный, ни одной службы праздничной не пропускал. Бывало, как добычу хорошую возьмешь, так и на церковь жалуешь. В Святой Софии место себе на самом амвоне покупал, чтобы к Богу ближе. Отец наш патриарх Феодосий крест в первую очередь нашему ряду подносил.
— Ну, ладно, ладно, не сердись. Вот приближается к нам какой-то абориген, мы у него спросим.
К ним бочком подбирался некто с большим достоинством на лице, не то профессиональный лжесвидетель, не то полноправный римлянин в ожидании даровых раздач.
— Эй, православный!
Но православный не очень торопился, пока не ощутил в своей ладони монетку. Тогда он охотно пояснил иностранцам, которыми несомненно были эти двое щедрых левантийцев, что бывший патриарх спасается вот в этой самой обители Пантепоптон.
— Пантепоптон!
— Да, да, всещедрейший, именно Пантепоптон, которая находится напротив… Видишь, лестница, как будто вход в катакомбы?
Схватив еще два обола, православный поспешил исчезнуть, а Денис принялся вспоминать, как на этой самой площади, в этой самой обители они с Ласкарем и Костаки искали одну Фоти, а нашли другую.
— Ой, — сказал пират, которого разморило от жары. — К дождю, что ли? Едем лучше во Влангу, там наши ребята устроились.
— Зверь же ты, Маврозум. Мать парня разыскивает, может быть, с ума сходит, а ему — куда спешить? Мы перед Богом за него в ответе, как ты не понимаешь? Чуть я поднял его из рук мертвого слуги, а ты перенял у меня — и оба в ответе.
— Мать разыскивает? — зевнул истомившийся мавр. — Три года ждала, три дня лишних подождет, коли вообще дождется.
— А меня уверяли, что уж очень ты ее любил.
— Кого это?
— Теотоки.
— Блистающую Звезду?
— Ну да, если хочешь, так.
— А при чем тут она?
— Да ведь она же вдова Враны.
— Врешь! — вскочил мавр, даже чалма у него развязалась.
— Сам ты врешь. Неужели ты не знал, что Врана женат на Теотоки?
— О, клянусь демонами моря, не знал! Я же был тогда в плену!
— Так знай. Вороненок и есть сын Теотоки.
— Что ж ты, Тавроскиф мудреный, за три года ни разу этого не сказал?
— А ты не спрашивал, — еле удерживался от смеха Денис.
— Уй-юй! — засуетился Маврозум. — Как ты можешь говорить такое! Так это сын Блистающей Звезды? Бежим тогда скорее, несемся, бежим, летим!
И вот они трижды стучат в бронзовую дверь монастыря Пантепоптон. Давно ли Денис приходил сюда искать возлюбленную Фоти?
Дверь отворяется, это, конечно, не Фоти. Но это же Сула, Суламифь, их маркитантка, только в черной иноческой одежде! Смотрит на Дениса в его нелепом тюрбане и сразу его узнает. Впивается в него выпуклыми глазами своими и ротиком рельефным готова впиться.
Говорит на одном выдохе: о, это ты, генерал!
Теперь они сидят на террасе маленького дома, можно даже сказать, небогатой виллы, в тени плюща и дикого винограда. Точнее сказать, Денис, а с ним бывший пират полулежат, а женщины, как и положено в античной традиции, сидят на скамеечках, ловят каждое их желание.
Когда сотоварищи явились в монастырь Пантепоптон, они тоже там нашли немного перемен. Те же манерные монахини, у которых пластичные жесты красноречивей всяких слов. Денис знал, что монастырь этот основан когда-то девушкой из царской семьи, чтобы стать последним приютом женщинам из низвергнутых династий, которым в пылу политической борьбы были выколоты глаза. Поэтому он и называется так странно — Пантепоптон, то есть всюду смотрящий.
Но ведь это женский монастырь, а как же там бывший патриарх Феодосий? Ну, во-первых, в Византии до самого конца не было четкого размежевания монастырей. Во-вторых, это же был Феодосий, пастырь великий, не какой-нибудь пьянчужка Каматир.
Впустив сотоварищей в монастырь и едва успев их выслушать, Сула провела их в храм. У наружной стены показала им надгробие, где тускло светились буквы — «Феодосий». Оставалось перекреститься.
Затем Сула вывела их наружу и неподалеку за монастырской стеной отомкнула дверь домика — по византийским понятиям, уютной виллочки.
— Мой личный дворец, — похвасталась она. — Недурно я денежки вложила? Вы свои ведь ребята, не обидите бедную Суламифь?
И все ахала и качала головою, глядя на Дениса.
