Маврозум усмехнулся, спросив: это тот, что ли, которого не стали кушать львы? Но пожал плечами и заявил, что ничего более про него не знает.
Тогда, извинившись, в разговор господ вступил Костаки, сидевший на подушечке у входной двери, и сообщил, что, по его сведениям, чародей Сикидит на днях отправил его обратно, на тот самый свет, откуда и вызывал.
И — о, сердце женщины! Когда Теотоки уверилась в том, что Денис отнюдь не изменил ей с другой женщиной, не находится в плену у злой царевны, не живет где-нибудь в другом государстве, забыв о ней и благоденствуя, — ей стало неизмеримо легче. Пусть он заброшен в чудовищное пространство, пусть он даже расщеплен, распластан во времени, пусть! У Теотоки осталась о нем светлая грусть и благодарная память. Она вспомнила поговорочку, которую слышала от него: «Жить-то как-то надо!»
А пират набрался дерзости до того, что предлагал ей быстроходную галеру бежать куда-нибудь на Принцевы острова. «Ты забываешь, раб, — сказала она твердо, — из какого я рода». И бедный Маврозум, а с ним и втайне торжествующий Костаки были изгнаны.
Пришла трепетная Ира, все ей хотелось знать, обо всем говорить, Теотоки же она показалась обыкновенной трескушкой. Дениса она безоговорочно считала любовником Теотоки и на словах сочувствовала, что та вынуждена выйти за нелюбимого. Маруха? Ира цокала языком: ходят слухи, что кесарисса просто убивает, умерщвляет мужчин, которые кажутся ей красавцами. Растравила вновь несчастную Теотоки, а потом заплакала:
— Ах, Токи, у тебя хоть кто-то есть, хоть кто-то, кого ты любишь… Какая ты счастливая! А я? Вечно одинока, вечно сама с собой…
— А Ангелочек?
— Ой, Токи, о ком ты говоришь!
Вытерла носик и глазки, прошмыгалась и объявила, что приехала прощаться — отсылают в Пафлагонию к отцу. Родители-то ее, как известно, то вместе живут, то не живут… Ее, Эйрини, вместе с младшей сестрой Фией держали в монастырях, воспитывали.
— Сколько я помню, — удивилась Теотоки, — шла речь, чтобы вам не встречаться с отцом.
— Видимо, теперь кому-то это надо.
— Не знаю, как теперь будем видеться. Говорят, Врана и Андроник — злейшие враги…
Девушки постояли лицом к лицу, держась за локти друг друга, молчали или молились, каждая о своем. Теотоки вспомнился образ «Встреча Марии и Елизаветы».
В знак полного обретения душевного равновесия распорядилась принести попугая и стала собственноручно чистить клетку. Исак был грустный, вздыхал, как старичок:
— Кошмар-р! Кошмар-р! Все пр-ропало!
— Да что ты! — возражала Теотоки. — Что ты, Исак? Все у нас впереди.
Но он мигал подслеповатыми глазками и безнадежно повторял:
— Кр-рах! Кр-рах! Кр-рах!
За чисткой попугаячьего жилища ее застал Никита-историк. К Теотоки в принципе никого не пускали, он ухитрился сэкономить на своих книжках золотую монетку и всучить ее красавице Хрисе.
Теотоки была очень рада ему. Он внушал спокойствие, мир, такой благообразный, мудрый человек, хотя совсем молодой.
— Я слышала, вы тоже просватаны, за Анну Вальсамону, племянницу великого логофета… Поздравляю вас, Никита.
— Невеста моя еще в куколки играет, — усмехнулся он. — Это мой братец расстарался, сам-то он, вы знаете, монах. Но помнит, в какой бедности и унижении прошло наше с ним детство, хочет сделать мне быструю карьеру.
Прощаясь, любовно дотронулся до ее руки, заглянул своим ясным взглядом.
— Не сердитесь. Токи. Я сразу угадал, что вы не по своей воле идете. Вы самая прекрасная, самая умная, самая трогательная из женщин, которых я когда-либо знал. Если когда-нибудь только…
Она отобрала руку и сказала жестко:
— Я всегда все делаю только по своей воле.
Власти предержащие не решились сломать тысячелетний обычай, то есть литургию обручения назначить в Святой Софии — матери всех церквей. Святая София есть храм только для первых трех иерархических классов — императоры (василевсы, кесари, кесариссы), священные особы (севасты, августы), государи (принцы, деспоты, князья). Оба же ныне обручающиеся были, мягко говоря, не вполне римского происхождения. Он, хотя и Комнин по фамилии, был сын вольноотпущенника, она хоть и из Ангелов, но тоже какая-то незаконнорожденная.
Никита Акоминат, когда ему рассказали об этом, нашел, что здесь отразилась вся двусмысленность нынешнего правительства. С одной стороны, оно выдвинуто вполне демократическим переворотом венетов, с другой — смертельно этой цирковой демократии боится. С одного конца вроде бы создано вмешательством армии, с другого конца спит и видит, как бы эту армию поставить на место.
Обменяться мыслями ему было недосуг, потому что в данный момент он шествовал в церемонии прямо за невестой и держал кончик длиннейшего лора, усыпанного алмазами. За изготовление только одного этого лора благороднейшая Ангелисса заложила лучшую из своих мельниц.
И еще Никита думал о народе, который запрудил улицы и площади, приветствуя шествующих обручников кликом, который мог сорвать солнце с небес. Давно ли те же римляне, в латаных-перелатаных одеждах, с сумками для бесплатных раздач на боку, тем же кличем грозили сжечь дворцы народных любимцев?
