Солнце пошло на закат и осветило косыми лучами крепостные стены и тюремные окна Амастриды. Вереницы жителей, все в каких-то одинаковых балахонах и шляпках-камилавках, брели по узеньким, мощенным булыжником улицам. «Да, — покачал головой Денис. — Византия-то и здесь Византия, но отнюдь не такой вечный праздник, как в столице столиц». Выехали за Южные ворота, уплатив причитающиеся «отвальные».
И вдруг резкий звук боевой трубы их остановил. На дороге их быстро окружила не менее чем сотня отлично вооруженных всадников.
Русин старший, бывалый воин, коротко скомандовал, и они вчетвером развернули коней так, чтобы оказаться спиной к спине. У кого какой был, обнажили мечи.
Но сражаться не довелось. Денис увидел, что впереди воинов к ним приближается на могучем, словно носорог, коне какое-то мохнатое чудище в красных парадных доспехах — медведь не медведь, левиафан не левиафан. Приближается, да еще приветливо машет рукой.
— Пупака! — узнал его Денис. — Да это же Пупака, тот самый, с Кавказа, который охранял Сикидита или служил ему!
Рядом с Пупакой выехал глашатай, трижды протрубил в рог и объявил хорошо поставленным голосом:
— О благороднейший Дионисий из рода Археологов, внемли нам! Его светлейшая особа принкипий Андроник Комнин, да хранит его Пречистая наша Матерь, приглашает тебя, преславный, и твоих уважаемых спутников к себе в гости!
Если нам захочется воочию себе представить, каким было любимое детище принца Андроника, его поместье Энейон, нам нужно взять византийскую поэму о Дигенисе Акрите, открыть там седьмую главу.
И мы прочтем, что в середине дивного и сладостного сада у Дигениса воздвигся дом невиданный, прямоугольный и большой, из тесаного камня. И крыша дома, и его полы были отделаны привезенным из Греции белым пентеликонским мрамором. Что ж, не знаем, как акрит, а принц Андроник вполне мог позволить себе такую роскошь. Впоследствии было подсчитано, что он владел пятьюстами больших и малых деревень.
Жизнь принца была, как сказать, бурной? — во всяком случае, динамичной, подвижной. В изгнании был не раз, в ссылке, в темнице. От любимого двоюродного братца Мануила дважды был приговорен к смертной казни, но только по исключительной вспыльчивости василевса, потому что оба раза помилован вчистую. Последние же пять лет жил в своем Энейоне, в далекой от столицы Пафлагонии, чуть ли не в пустыне, куда и добираться-то надо было с военным конвоем.
Он был человек увлекающийся. Со всем присущим ему пылом взялся за постройку нового дома в Энейоне или, вернее, дворца. Архитекторов выписал, заказывал мозаики, денег не жалел. В гроб, что ли, их с собою брать?
По его собственному рисунку спланировали круглый зал с высоким куполом. Воздвигли двенадцать колонн в старом добром ионическом стиле. Сюжеты мозаик на стенах были избраны опять же Андроником: плененный Сампсон разрушает столбы филистимского храма, иудейский царь Саул гневается на удачливого пастушка Давида, Ахиллес свершает подвиги, а Агамемнон ему завидует, все близкие к биографии принца, и уж к его взаимоотношениям с братцем Мануилом — это точно.
Посередине зала был круглый стол, целиком выпиленный из ливанского кедра, за ним могло разместиться более ста человек. И он собирал здесь тех, кого считал друзьями. Из столицы внимательно следили за этими сборищами, в столице для кого-нибудь репутация — бывает у Андроника в Энейоне — могла означать вообще конец репутации.
Вот и в этот пахнущий розами и морской солью вечер во всех канделябрах горели свечи, курильницы были полны ладана, на хорах играла негромкая, не мешающая вдохновляться музыка — царственные арфы, флейты-визгушки.
Гости прибывали, уже их было гораздо более ста, озабоченный Цинциллук докладывал сюзерену: чем более в столице нервничает Ксения-Мария, тем более растет поток спасающихся в Энейон.
— Ничего, ничего, — подбадривал Андроник. — Денег недостает? Продай какую-нибудь еще деревеньку.
Душою общества был, конечно, Исаак Ангел. Злоязычные царедворцы передавали даже название краски, которой якобы он красит седые кудри в великолепный рыжий цвет.
