Я исподлобья, недоверчиво глянул в его глаза и неожиданно обнаружил, что они похожи на слезящиеся глаза нашего старенького, больного кота Сёмы, которые напоминали мне мокрые серовато-пепельные камушки, – чуть-чуть теплилась в них жизнь или уже совсем не было её. И я понял – и понял до слёз, которые едва сдерживал, – что мой дедушка, оказывается, – жалкий, бедный старичок. Его надо пожалеть, посочувствовать ему. Но – несчастные, несчастные мои кролики, особенно те пятеро махоньких, которых непременно съедят! Как другой раз нелегко – а то и невозможно бывает – уравновесить или притиснуть в своей душе разноречивые чувства и переживания!
А вот ещё одна крохотка. Теми же днями было или другими, а может, и в другой год случилась, – наверное, несущественно теперь. Я, помнится, без особой цели прохаживаясь по двору и огороду, между грядок увидел сидевших на корточках девочек – мою двоюродную сестру Таню и её подружку Дашу. Они увлечённо рассматривали какой-то синенький цветок. Я, зачем-то притаившись, остановился неподалёку и стал прислушиваться.
– …Смотри, Даша, какой он миленький, – сказала Таня. – Я его люблю, если хочешь знать.
– Кого? – удивлённо подняла бровки Даша.
– Цветок.
– И я, и я тоже люблю! – поспешно воскликнула Даша.
– Я срывать цветок не буду. Давай поцелуем его.
– Давай! – И Даша тотчас потянулась губами к цветку.
– Стой, Даша, стой! Сначала я поцелую, потому что я первой нашла.
– А ты уже забыла, что я первой подбежала?
– Ну и что же? Важнее, если хочешь знать, кто первым нашёл!
– Ладно, – этак с великодушной милостивостью отмахнула ручкой покладистая Даша. – Целуй скорее!
Таня прильнула к цветку вытянутыми губами и задержала их на лепестках секунд пять-семь. Отпрянула и выдохнула «ах!», слегка откинувшись назад и приоткрыв рот, словно бы в величайшем блаженстве. Даша, поцеловав цветок, тоже – «ах!» и всё такое в этом роде. И ещё раз, но уже обе в голос, – «ах!!».
Мне поведение девочек до того понравилось, что я, азартный и любознательный по натуре, отказался преследовать уползавшего в ботву редкостно здоровенного, чёрно лоснящегося жука и готов был подбежать к ним и тоже поцеловать цветок. Однако я считал себя «почти что большим» и полагал постыдным проявлять «всякие там малышнятские» чувства перед кем бы то ни было.
Я с важностью подошёл к девочкам.
– А мы, Петя, цветок поцеловали! – похвастались они.
Я зачем-то принял, как мне казалось, взрослый вид: крепко сплёл на груди свои тонких косточек руки, а кулачонки сжал несколько пониже подмышек: ну, понятно – чтобы мышцы бугрились, как у настоящего мужчины. Да ещё широко, точно капитан – наверное, в каком-нибудь фильме видел – на палубе во время качки, расставил ноги. Получился мужчина, герой!
– Вам, малышне, только и остаётся, что цветочки целовать, – изрёк я, с натугой похрипывая голоском, как, наверное, мужик с простуженной глоткой.
Ах, какой я молодец! Пусть знают, что я им не ровня!
Однако внезапно я увидел дедушку. Он стоял, покуривая, в теньке возле телеги с сеном и заинтересованно поглядывал на нас. По-особенному пристально, с «хитреньким» улыбчивым прищурцем всмотрелся в меня и покачал головой, но едва заметно, этак «чутьчутошно». Постоял, помолчал и ушёл. Но его прищурца и чутьчутошного покачивания было вполне достаточно для меня, чтобы покраснеть и более ни слова не произнести.
Кажется, именно с того дедушкиного прищурца и чутьчутошного (наверное, оба слова оформлены грамматически неверно, но других вариантов – признаюсь честно! – пока не нахожу) покачивания я стал
Догадываюсь, что он помогал мне сблизиться с самим собой. И теперь я хорошо знаю, что любой, даже самый падший человек, всю жизнь ищет себя – себя истинного, единственного, если хотите. Можно, думаю, считать большим везением, если появляется у нас бескорыстный, ненавязчивый и при этом верный наставник.
Но трудно рассказать, тем более крохотками, как же именно наставничал надо мной дедушка: его влияние происходило неуловимо и мимолётно и мало что ясно запомнилось мне в историях.
Однако один случай-крохоточку из того же далёкого детства более-менее отчётливо вижу. Дело было в дедушкиной столярке-сараюшке. Он, зажимая папироску губами и попыхивая дымком, склонился над верстаком, простругивая доску. Иногда брал её в ладонь ребром и, прижмуриваясь, определял, насколько она ровна. Я в праздном, но нетерпеливом ожидании стоял поблизости и наблюдал за его действиями. В его сараюшке, к слову, я бывал частенько и охотно: тянуло меня к ручной работе, и теперь, благодаря дедушке, я могу и плотничать, и столярничать. Дедушка поручал мне какое-нибудь немудрёное дельце или вместе со мной что-нибудь мастерил.
– Н-та-ак, – сказал он, критически оглядывая доску. – Стоишь?
– Стою, деда.
– Маешься без работы? Бездельничанье в тягость?