День был светлым и радостным, как песня. И хотя они все время были на людях, ему казалось, что они только вдвоем, он и Мила. И когда играли на пляже в волейбол, и когда шумной компанией катались на лодке, и когда в Доме рыбака угощали их «тройной» ухой, сваренной по лучшим рыбацким рецептам, и вечером, когда с ребятами под гитарный перезвон пели песни у догорающего костра — везде он видел только ее то голубые, то темно-синие глаза, сверкающие радостью и каким-то торжественным вызовом всему окружающему, ее ярко-розовые губы, ее горделиво вскинутую голову, обрамленную светлыми пышными волосами.
А когда поздно вечером Толик пошел ее провожать и они остались одни, он неожиданно почувствовал необъяснимую робость. Они шли над обрывом по берегу реки. Внизу, журча у коряг, о чем-то негромко разговаривала Мокша. От реки поднимался теплый воздух, вода отдавала накопленное за день тепло, и стоило только тропинке чуть отвернуть в сторону, огибая кусты, как сразу же становилось заметно холоднее.
Они шли рядом, и когда узенькая тропинка ныряла в кусты, им поневоле приходилось касаться друг друга. И каждое такое прикосновение плеча Милы к его плечу заставляло сердце Толика бешено ускорять свой бег.
Единственное, что мучило Толика, это молчание. Он лихорадочно искал слова и темы для интересного — обязательно интересного! — разговора, но, как назло, ничего подходящего в голову не приходило. Рассказать о работе? Вряд ли ей интересно. О футболе? Тем более. Толик всегда завидовал ребятам, которые чувствовали себя непринужденно в обществе девушек и могли болтать, о чем угодно. А он вот ну никак! Все слова казались ему какими-то стертыми, неинтересными. И все же, когда тропинка в очередной раз вынырнула из кустов на опушку и они увидели невдалеке огонь костра у палатки Головановых, Толик с ужасом подумал, что они сейчас расстанутся, а он так ничего и не скажет. И он решился.
— Подожди, Мила, — придержал он ее за руку.
Мила остановилась, но не повернулась к нему, а продолжала смотреть вперед, и отблески костра играли на ее лице, отражались в ее глазах. Толик снова залюбовался ею, и все нужные слова никак не приходили ему в голову. Молчание казалось ему тягостным. Он кашлянул и начал:
— Вечер какой сегодня... Теплый...
Мила продолжала молчать.
— А в городе сейчас пыльно, душно, — все еще пытался он найти тему для разговора.
Неожиданно маленькая ладошка Милы легла на его губы.
— Не надо. Не говори ничего, — прошептала она. — Лучше помолчим.
Толик задохнулся, словно эта ладошка закрыла путь воздуху. Он схватил ее, прижал к пылающей щеке. Ее вторая рука сама легла на его другую щеку, и он зарылся лицом в эти ласковые ладони. Потом ее руки скользнули выше, нежно прикоснулись к его волосам, легли на его плечи. Веря и не веря, что это происходит с ним наяву, а не во сне, он осторожно обнял ее за плечи, привлек к себе и почувствовал, как доверчиво потянулась к нему и она. Ее голова спряталась у него на груди, он наклонился над ней и почувствовал пока еще незнакомый, но такой близкий и родной запах ее волос, нежно коснулся их губами. Он слышал, чувствовал биение ее сердца, ее грудь прижималась к его груди, и на каждый стук его сердце отвечало одновременным ударом, и этот стук их сердец заглушил для них все остальные звуки в мире.
Так стояли они, может быть, минуту, а может быть, час или вечность — время потеряло для них всякое значение. Наконец Толик, все еще снедаемый червяком сомнения и желая все окончательно выяснить, спросил негромко:
— Тебе хорошо со мной?
— Очень, — даже не сказала, а из самой глубины груди выдохнула она.
— И мне тоже, — поспешил заверить ее Толик.
Мила подняла голову, и он увидел в глубине ее темно-синих глаз мерцающий огонек. Наверное, это было отражение костра или далекой звезды, а Толику подумалось, что это огонек их разгорающейся любви. Он нагнулся и коснулся своими губами ее теплых вздрагивающих губ. И она ответила на его поцелуй.
Это был отнюдь не первый поцелуй в его жизни. И он уже целовал девушек, и они его целовали. Но никогда до этого он не испытывал такого острого, пронизывающего чувства счастья. И, как ни странно, дело было совсем не в умении или неумении. Нет, Мила не умела целоваться, это он понял сразу. Вероятнее всего даже, это был ее первый поцелуй в жизни. И тем не менее Толик понял, что никогда не забудет его, не забудет удивительного чувства счастья, охватившего его.
Мила легонько уперлась ладонями в его грудь и отстранилась.
На тропинке раздались гулкие шаги, и чья-то черная тень загородила огонь костра.
— Мила, ты? — раздался мужской голос.
— Да, папа, — ответила она. Толик в замешательстве хотел освободиться из кольца ее рук, но она удержала его.
— Куда ты запропастилась?
— Я же сказала тебе, что буду с ребятами.
— А-а, ну да.
Он постоял, помолчал, кашлянул.
— А сейчас кто с тобой?
